Обращение деревенского парня Василия к прогрессивному человечеству (или Хулио-3)

Я к вам пишу промеж делами

Из головного леспромхоза,

Чтоб знали вы, какая с нами

Случилася метроморфоза.

Живу я, стало быть, херово,

В деревне среди пчел и ульев.

Мой дед – Петров и мать – Петрова,

Ну а мое фамилье – Хульев.

Мне мать про батю говорила,

Рассказывая популярно,

Что он работал на Курилах,

Ну, в смысле, летчик был полярный.

Любил футбол, любил корриду

И по душевному порыву

Возил пингвинам в Антарктиду

Свежемороженную рыбу.

Летал и с килькой, и с сардиной,

В поставках соблюдая график.

Полгода дрейфовал со льдиной,

Ну и замерз на льдине на фиг.

Над фоткой, занесенной пылью,

Твердила мать: “Гордись им, Вася!”

А я все думал про фамилью:

Откуда, блин, она взялася?

По отчеству я – Эспаньолыч,

Отец испанского был пола,

Но вкалываю я, как сволочь,

А не как отпрыск Эспаньола.

Зато играю на баяне

Латинский танец хабанеру.

В живую пальцами хуярю,

Не то, что звезды – под фанеру.

Еще пою про кукураччу

(ее у нас в деревне знают).

Я эту песню так херачу,

Что в доме стекла вылетают.

И штукатурка между стульев

Слетает с потолка, как перхоть.

Но почему фамилье – Хульев:

Ну хоть убей, не мог я въехать.

И вот однажды в хмурый вечер,

Когда весна дождем достала,

Зажгла моя маманя свечи

И фотку батину достала.

Грешно, конечно же, смеяться:

На фотке, вынутой из шкафа,

Он сам себя держал за яйца

И пел, зажмурившись от кайфа.

Я сел, упершись в стол локтями,

Сложил свои мозги в кулечек:

– Неужто это мой батяня?

Выходит, мама, он не летчик?

Не зря я все-тки волновался,

Видать, в пушку у бати рыло?

– Ты сам об этом догадался,

Я ничего не говорила.

Но час настал, я рву, сыночек,

Все нити в этой паутине:

Отец твой жив, и он не летчик,

И он не замерзал на льдине!

В Московскую Олимпиаду,

Когда была еще в расцвете,

Я торговала лимонадом

В одном гостиничном буфете.

И вот однажды на закате,

Когда я кассу сдать хотела,

Он в наш буфет зашел некстати,

И я, как дура, обалдела.

И, вспомнив, как у канареек

Дрожат от возбужденья лапы,

Я горсть растерянных копеек

При этом уронила на пол.

И до сих пор перед глазами

Его лицо с его губами,

Поющими: “О, мами, мами,

О, мами блю, о, мами, мами…”

Он был красивый, сильный, бойкий,

Глядящий трепетно и томно…

И все же на буфетной стойке

Нам было очень неудобно.

Как неудобно было, впрочем,

Тебе признаться, мой котенок,

Что твой папаша был не летчик,

А гастролер, артист, подонок.

Сейчас, когда я горько плачу,

Что во грехе ты был нагулен,

Я вспоминаю про мучачо,

Про твоего папашу Хулио.

Конечно, твой папаня – сволочь,

Но пусть судьба не задалася,

Зато теперь ты – Эспаньолыч,

Зато теперь ты – Хульев, Вася!

Теперь тебе открыта тайна,

Чтоб в душу нам никто не капал,

Живи, дитя любви случайной,

И знай отныне, кто твой папа!

Я сразу подскочил на стуле,

И в тот же миг зашелся в крике:

– Я – сын Иглесиаса, Хульев,

А не какой-то там Энрике.

Который задницей виляет,

Как будто киллер – пистолетом.

И что себе он позволяет?

С самой Алсу поет дуэтом!

Бездарный, наглый самозванец,

Который не поет, а лает.

А я живу, как оборванец,

И папа обо мне не знает.

Прошу вас, люди, помогите

(Кто мне помочь, конечно, в силе),

Иглесиасу там скажите,

Что, дескать, сын его Василий

Не растерял талант по пьяни,

А сохранив любовь и веру,

Еще играет на баяне

Латинский танец хабанеру!

Александр ВУЛЫХ.


Александр Вулых


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Ах, счастливчик!
Пиародактили
Крайне неудачно выступил Николай Гончар…
Слово не воробей
Звезды о депрессии
“Тихий” Сокуров
Завтра будет. “сегодня” вряд ли
Политика Путина: возвращение в прошлое?
Раздумья
Водку в студию!
Тушите свет – идет процесс!.
Бьет, значит, любит
Все чаще мелькает на экранах Сергей Иванов…
Love & live… Чисто по-русски
Про сладкие парочки
ВИКТОР NIETZSCHE
СЕРГЕЙ ДОРЕНКО О ЕВГЕНИИ КИСЕЛЕВЕ
А нам не страшен младший Буш!
Иглесиас И Депардье сыграют в футбол с российскими звездами


««« »»»