Сексуальные аскеты – от Ивана Ильина до Александра Блока

Как мы помним, Василий Розанов (см. “Новый Взгляд” № 32 за 1995 год) трактовал половой аскетизм как одну из форм духовной содомии, как неизбежную промежуточную ступень, “прослойку” на пути к абсолютной педерастии. Поэтому крайне любопытно было бы взглянуть на известных российских аскетов начала XX века и проследить, как аскетическое “бессознательное” влияло на внутренний мир этих людей, как отражалось на индивидуальной психике и преломлялось в их творчестве.

Одним из известных сексуальных аскетов, оставивших заметный след в истории русской общественной мысли, был философ Иван Александрович Ильин. До революции он занимался философией права, был приват-доцентом Московского университета. Политический путь, пройденный Иваном Ильиным, был довольно необычен – в нем отразились многие противоречия и парадоксы той эпохи.

В начале века он принимал участие в первой русской революции, состоял членом РСДРП и даже был делегатом первой конференции этой партии в 1905 году в Финляндии. С течением времени политические взгляды Ильина менялись. В годы реакции он стал гегельянцем, а затем и воинствующим русским националистом-черносотенцем. В 1922 году по указанию Ленина Ильина выслали из России вместе с несколькими десятками других известных русских философов и писателей. В эмиграции наш герой стал одним из ведущих теоретиков русского национализма, опубликовал концептуальный манифест русского движения “За национальную Россию”. В эту работу тезисно вошла его более ранняя статья 1925 года “О сопротивлении злу силой”, которая из-за своей воинствующей агрессивности и апологетики тоталитаризма стала своеобразным вызовом всем основным канонам русской религиозной философии. Как отмечали биографы Ильина, он имел очень большой вес в эмигрантских кругах за границей. После его смерти в декабре 1954 года русская пресса на Западе писала о нем, как о “ведущем идеологе русского Зарубежья”, “непреклонном и талантливом друге Белого дела” и даже как о “духовном вожде Белого движения”. А в “Белом движении”, как известно, идеи русского шовинизма и монархо-национализма были достаточно сильны.

Итак, попытаемся поговорить о сексуальных и психических аномалиях Ивана Ильина. Для родственников и близких знакомых этого философа его сексуальные отклонения, в основе которых лежал аскетизм, не составляли никакой тайны. Переводчица и критик Евгения Герцык в своих мемуарах отмечала, что Ильин с юности лишал себя всего на свете и, в частности, “всех видов сладострастия” ради отвлеченной идеи. В итоге уже в молодости, когда Ильин еще был далек от националистических идей, его психику отличала “ненависть, граничащая с психозом”.

К тем людям, которых Ильин глубоко ненавидел, относились прежде всего известные литераторы и философы, являющиеся его идейными оппонентами: Николай Бердяев, Андрей Белый, Максимилиан Волошин, Вячеслав Иванов. “Способность ненавидеть, презирать, оскорблять идейных противников была у Ильина исключительна, и с этой, только с этой стороны знали его москвичи тех лет”, – констатирует Евгения Герцык. Эта способность ярко проявилась в том, что “с неутомимым сыском Ильин ловил все слабости их, за всеми с торжеством вскрывал “сексуальные извращения”. По-видимому, здесь мы имеем дело с психопатическим визионизмом – способностью достигать полового возбуждения в процессе наблюдения за чужой сексуальной жизнью. Существуют и более поздние примеры этой сексуальной аномалии. Например, очень модный ныне в “патриотических” кругах писатель-эмигрант Григорий Климов. Стоит только пролистать его последние произведения (например, “Протоколы красных мудрецов”), чтобы убедиться в справедливости этих слов. То, что современники подметили за Ильиным на уровне подсознательного бытового поведения, Климов несколько десятилетий спустя отразил на бумаге. В этом плане произведения Климова – великолепный образчик того, как далеко может зайти психопатический визионизм.

Помимо Герцык и многие другие мемуаристы отмечали у молодого Ильина приступы психопатической мизантропии или, наоборот, обожания отдельных личностей. Андрей Белый в своих воспоминаниях так описывает имевшие место взаимоотношения между им и Ильиным:

“Иван Александрович Ильин, гегельянец, впоследствии воинствующий черносотенец, – возненавидел меня с первой встречи: ни за что ни про что; бывают такие вполне инстинктивные антипатии; Ильина при виде меня передергивало; сардоническая улыбка змеилась на тонких и мертвых устах его; с нарочитою, исступленною сухостью он мне кланялся; наше знакомство определялось отнюдь не словами, а тем, как молчали мы, исподлобья метая взгляды друг в друга”.

И если отношения Ильина к Белому складывались из неприязненного молчания, то его отношение к Вячеславу Иванову проявлялось в приступах бешеной агрессивности. Дочь Иванова вспоминала об одной скандальной сцене, во время которой “откуда ни возьмись появился Ильин и начал вопить что-то совершенно непонятное в сторону Вячеслава. Казалось, что у него на губах пена, он весь извивался, как в конвульсиях”.

Другой инцидент, имевший место между Иваном Ильиным и Вячеславом Ивановым, описал Андрей Белый:

“…в многолюдном обществе он (Ильин. – А.К.) почувствовал ненависть к Вячеславу Иванову, стал за спину его и передразнивал его жесты, что в державшемся подтянуто гегельянце выглядело бредом с укусом уха Николаем Ставрогиным”.

Да и сам Иван Ильин, по-видимому, страшился своих психопатических припадков – этих приступов неконтролируемого безумия. Существуют свидетельства, что в 1912 году он проходил курс психоаналитического обследования в Вене у Эдуарда Хинчмена, одного из ближайших сподвижников знаменитого Фрейда. С 1911 года Хинчмен являлся вице-президентом Венского общества психоанализа. По другой версии Ильин удостоился чести анализироваться самим Фрейдом и их ежедневные встречи происходили в течение полутора месяцев начиная с мая 1914 года. Так или иначе, но исследование знаменитыми психоаналитиками “подсознательного” известного русского философа никак не повлияло на сознание Ильина и не помешало идейной флуктуации нашего героя от социал-демократии к черносотенству. Что же касается общего психического состояния Ильина, то наиболее яркую оценку ему дал Андрей Белый:

“По-моему, он страдал затаенной душевной болезнью задолго до явных вспышек ее; он старался все выглядеть сухо и зло оттого, что, быть может, в душе его протекали какие-нибудь бредовые процессы; этот талантливый философ казался клиническим типом; в эмиграции он мог стать Горгуловым (убийцей президента Франции Поля Думера. `– А.К.); у него были острые увлеченья людьми; и ничем не мотивированные антипатии; ему место было в психиатрической клинике, а вовсе не за зеленым столом”.

Другим выдающимся сексуальным аскетом начала XX века был знаменитый русский поэт Александр Блок. Как известно, он был женат на дочери выдающегося ученого-химика Д.И.МенделееваЛюбови Дмитриевне. Сексуальный аскетизм женатого человека – случай редчайший в мировой практике. Встать на такой путь Блока подвиг его троюродный брат, поэт Сергей Соловьев. Кстати, он был настолько близок к чете Блоков, что даже выполнял роль шафера на их свадьбе. Одновременно Сергей Соловьев являлся племянником философа и поэта Владимира Соловьева и ближайшим другом литератора-символиста Андрея Белого.

Еще до свадьбы Блока и Менделеевой Сергей Соловьев обсуждал с будущими супругами проблемы сверхчеловеческой любви, отвлеченной от плотского начала. Именно такую любовь предполагалось сделать фундаментом “белой любви” – нового типа взаимоотношений между мужчиной и женщиной, предложенной философом Владимиром Соловьевым. Фактически Александр Блок добровольно поставил на себе и своей спутнице жизни социально-сексуальный эксперимент с целью низвергнуть “темную стихию астартизма” и “дракона похоти” (термины из теории Владимира Соловьева). В сексуальной области этого эксперимента Блок пошел до конца, что и явилось косвенной причиной его преждевременной смерти. С годами основанный на философской теории “белой любви” сексуальный аскетизм Блока привел его семейную жизнь к череде взаимных измен и породил тяжелый конфликт между матерью и женой поэта.

Один из наиболее ярких романов “на стороне”, вызванных аскетизмом мужа, Л.Д.Менделеева-Блок имела с поэтом Андреем Белым в 1906 году, т.е. на третьем году своего замужества. Сохранились воспоминания Белого с его связи с женой Блока. В них затронута и сексуальная сторона жизни этой известной супружеской пары, переданная Белым со слов Л.Д.:

“Л.Д. мне объясняет, что Ал(ександр) Алекс(андрович) ей не муж; они не живут как муж и жена; она его любит братски, а меня подлинно; всеми этими объяснениями она внушает мне мысль, что я должен ее развести с Ал(ександром) Алекс(андровичем) и на ней жениться; я предлагаю ей это; она – колеблется, предлагая, в свою очередь, мне нечто вроде menage en trocs, что мне несимпатично; мы имеем разговор с Ал.Ал. и ею, где ставим вопрос, как нам быть; Ал.Ал. – молчит, уклоняясь от решительного ответа, но как бы давая нам с Л.Д. свободу… Она просит меня временно уехать в Москву и оставить ее одну, – дать ей разобраться в себе; при этом она заранее говорит, что она любит больше меня, чем Ал.Ал. и чтобы я боролся с ней же за то, чтобы она выбрала путь наш с ней. Я даю ей нечто вроде клятвы, что отныне я считаю нас соединенными в Духе и что не позволю ей остаться с Ал(ександром) Александровичем”.

Настояв на отъезде своего любовника в Москву, Любовь Дмитриевна отчаянно мечется между “белой” любовью к Александру Блоку и плотским влечением к Андрею Белому. Белый уезжает в Москву 5 или 6 марта 1906 года, а уже 17 марта он получает от Л.Д. следующее послание:

“Боря, я поняла все. Истинной любовью я люблю Сашу. Вы мне – брат. (…) Вы меня любите, верю, что почуете мою правду и примите ее, примите за меня мучения (…) Боря, понимаете Вы, что не могу я изменить первой любви своей?”

Естественно, что при таких обстоятельствах и речи не могло быть о разводе с Блоком и совместной поездке в Италию. Однако Андрей Белый все еще не теряет надежды. В своем дневнике он делает запись:

“Морально я одерживаю победу над Л.Д.; она дает мне обещание, что осенью мы с ней едем в Италию и что с этого времени начинается наш путь с ней; она просит меня дать ей провести с Ал.Ал. последнее лето”.

Но к концу лета 1906 года Л.Д.Менделеева-Блок окончательно решает прервать свой роман с Белым, несмотря на тщетные попытки последнего возобновить прежние отношения.

А что же муж-рогоносец, поэт Александр Блок? Как эта “петербургская драма” (определение Андрея Белого) отразилась на его взглядах, поведении и мировоззрении? Следует отметить, что никаких бурных сцен ревности, поединков, скандалов в отношениях между Блоком и Белым “петербургская драма” не внесла. На уровне сознания в 1906 году Блок еще оставался верен идеалам сексуального аскетизма. Но в области подсознания его внутренний мир уже обретал некоторые характерные признаки тоталитарной личности. В стихотворении “Ангел-Хранитель”, посвященном Любови Дмитриевне, явственно проступили мотивы сексуального садизма:

“Люблю Тебя, Ангел-Хранитель, во мгле

Во мгле, что со мною всегда на земле.

За цепи мои и заклятья твои

За то, что над нами проклятье семьи

За то, что не можем согласно мы жить,

За то, что хочу и не смею убить”.

Последняя строчка вызвала настоящий переполох в царской цензуре, настолько она показалась зловещей. В ней благонамеренные цензоры усмотрели “воспевание политического убийства” и “возбуждение к тяжким и преступным деяниям”. Номер журнала, где появилось это стихотворение, был конфискован, а против издателя возбуждено судебное преследование. Произошедшая “петербургская драма” подтолкнула Блока к поиску новых этических и философских основ для реализации своей сексуальности. В 1908 году в компании прозаика и драматурга Алексея Ремизова Блок начинает посещать религиозные отправления секты хлыстов. Последние, как известно, сочетали фанатическую христианскую религиозность с обрядовой стороной, состоящей из беспорядочных, ничем не регулируемых половых сношений. После одного из таких визитов к хлыстам Блок не без смущения сообщает матери: “Пошли к сектантам, где провели несколько хороших часов. Это – не в последний раз. Писать об этом – как-то не напишешь”.

Эти хлыстовские “бдения”, по-видимому, заставили Блока по-новому взглянуть и на свою личную жизнь. Не отходя от идеалов “белой любви” и сексуального аскетизма в отношениях с женой, он погрузился в самый что ни на есть разнузданный разврат с другими женщинами. В 1907 году современник так характеризовал жизнь супругов Блоков: “…жизнь супругов текла по-иному; они разлеталися, собираясь за чайным столом, за обедом; и вновь разлетались; казалось, Л.Д. улетает на вихре веселья от жизни с А.А., увлекавшегося актрисой Волоховой…” Выражаясь розановским языком, Блок сделал резкий скачок от низкой, почти нулевой сексуальной активности к “наивысшему напряжению в поле”. Позже, оценивая влияние такого блудливого образа жизни на свое духовное и физическое состояние, Блок сделает в своем дневнике 17 августа 1918 года следующее признание:

“…все эти утехи в вихре света, похоть к молодым актрисам, изливаемая в другие места, кончилась болезнью”. Попытаемся взглянуть на те “утехи в вихре света”, которые, в конечном счете, привели Блока к болезни и преждевременной смерти.

Последним и наиболее ярким романом поэта (и по продолжительности, и по сексуальной интенсивности) был роман с Любовью Александровной Дельмас. Роман с этой женщиной развивался у Блока очень стремительно. Вот лишь отрывочные заметки из записных книжек и дневников поэта разных лет, имеющие отношение к Дельмас:

20 мая 1914 года:

“Тел. Она приходит ко мне. Страстная бездна. Она написана на картоне от шоколада: День радостной надежды. Я в первый раз напоил ее чаем. Ей 20 лет сегодня”.

29 мая 1914 года:

“Вечером мы с Любовью Александровной пошли к морю, потом поехали на Стрелку. Черный дым, туман. Я ничего не чувствую, кроме ее губ и колен”.

1 августа 1914 года:

“Ночью с ней. Уже холодею”.

7 марта 1915 года:

“Тоска, хоть вешайся. Опять либеральный сыск. – Жиды, жиды, жиды. Днем у мамы… Веч. она у меня”.

17 мая 1916 года:

“Пис. маме. Вчера вечером был Женечка. В понедельник 23 мая буду его венчать. Ночью была Л.А….”

13 июня 1916 года:

“Телеф. от Л.А., отношение к ней, слова мамы о ней в письме ко мне. Ночью – разговор с Любой о приближающейся старости. Совсем ночью была Л.А.Д.”

21 мая 1917 года:

“…Я ушел, позвонил к Дельмас, к ночи привел ее к себе”.

27 мая 1917 года:

“Масса встреч, разговоров, впечатлений. Ночью у меня – Дельмас, что не было венцом большого дня, а так – концом его, несмотря… Одинок я”.

Однако уже в 1917 году Блок начинает тяготиться сексуальными отношениями с Дельмас, пытается исторгнуть ее из своей жизни. Он еще продолжает по инерции прежнюю блудливую жизнь, но на уровне подсознания начинает возврат к сексуальному аскетизму. В его “записных книжках” на Троицын день 1917 года появляется запись:

“Отдыхая от службы перед обедом, я стал разбирать (чуть не в первый раз) ящик, где похоронена Л.А.Дельмас. Боже мой, какое безумие, что все проходит, ничто не вечно. Сколько у меня было счастья (“счастья”, да) с этой женщиной. Слов от нее почти не останется. Останется эта груда лепестков, всяких сухих цветов, роз, верб, ячменных колосьев, резеды, каких-то больших лепестков и листьев… Как она плакала на днях ночью, и как на одну минуту я опять потянулся к ней, потянулся жестоко, увидев искру прежней юности на лице, молодеющем в белой ночи и страсти. И это мое жестокое (потому что минутное) старое волнение вызвало только ее слезы… Несмотря на все дрянное, что в ней есть, она понимает, она думает телом, и мысли ее тела – страстные мысли, бесповоротные”.

Иными словами, в середине 1917 года Блок начал духовное возвращение к идеалам “белой любви” (термин Владимира Соловьева) и “безсупружного супружества” (термин Василия Розанова). Особенно сильные духовные боренья поэта с самим собою, с покоряемой и бунтующей плотью, боренья “белой” и плотской любви проявились в начале 1918 года, в период создания поэмы “Двенадцать”. Еще продолжались сексуальные связи с Дельмас (причем вполне открыто, на глазах у жены), а дневник поэта этого периода пестрил “развратными” записями:

6 января: “…поток идей – весь день. Ночью – Л.А.Д. Легкость”.

11 января: “…Ночью – Л.А.Д.”.

15 января: “…Мои “Двенадцать” не двигаются. Мне холодно. Ночью – Л.А.Д.”.

28 января: ”Двенадцать”. К ночи Л.А.Д.”.

В это время случались еще и интимные контакты Блока с другими женщинами. В его записях от 30 и 31 января проявляются восторги от некой Е.М.Люком (впоследствии знаменитой актрисы): “Лю-ком – розовый комочек”; “Лю-ком – это маленький красный микрокосм. Розовая спинка, розовая грудка и ручки”; “Люком – красный микрокосмик”. Помимо Люком 31 января у Блока в гостях была Е.Ф.Книпович: “Черный агат. Духи”. Но на следующий день – 1 февраля – опять появляется Дельмас, которая “закармливает гусями”.

Однако все это только внешнее наваждение. В подсознании, отливающемся в чеканные строки поэмы “Двенадцать”, Блок и с ним его герой Петька уже расстреливают из винтовки сексуальный символ “драконов похоти” – блудливую Катьку. Очевидно, что сюжет этой поэмы прямо и непосредственно не нацелен на демонстрацию торжества революционной идеологии. Ведь расстрелян не явный классовый враг – буржуй, который “на перекрестке в воротник упрятал нос”, и даже не изменник делу пролетариата Ванька:

“Ванюшка сам теперь богат

Был Ванька наш, а стал солдат!”

Блоковская пуля досталась именно блудливой Катьке, все грехи которой умещались в одно четверостишье:

“Гетры серые носила,

Шоколад “Миньон” жрала,

С юнкерьем гулять ходила –

С солдатьем теперь пошла?”

Но почему же именно ей? И почему поэт заменяет прежнюю строчку: “Юбкой улицу мела” на “Шоколад “Миньон” жрала?” Нет ли здесь духовного покаяния за некогда восторженно цитированные надписи на картоне от шоколада: “День радостной надежды”? И наконец главный вопрос, на который так и не смогло дать ответ официальное литературоведение: ради чего вдруг кровавый путь богохульствующих убийц одинокой блудницы осеняет своим присутствием и благословением сам Господь Бог?

“…Так идут державным шагом,

Позади – голодный пес

Впереди – с кровавым флагом

И за вьюгой невидим

И от пули невредим,

Нежной поступью над вьюжной

Снежной россыпью жемчужной

В белом венчике из роз –

Впереди – Иисус Христос”.

Вне контекста интимной жизни Блока, уже начавшегося для него возврата к идеалам “белой любви” и “безсупружного супружества” найти ответ на этот вопрос практически невозможно. Но если учесть, что эти идеалы были очень популярны еще со времен зарождения христианства, что многие известные ранее христианские миряне и святые изначально практиковали сексуальное воздержание в браке, то все сразу же встает на свои места. Розанов со ссылкой на произведения Иоанна Мосха приводит значительный список знаменитых сексуальных аскетов раннего христианства. Сюда вошли преподобный Аммон с супругой, св. Магна анкирская (г.Анкира в Галатии), благочестивый Малх, Анастасий и Феогния, Пелагий Лаодикийский с супругою, Юлиан и Василиса (285 г.), Конон Исаврийский и Мария (II век), римские аристократы Цецилия и Валериан (230 г.), башмачник Захария и Мария (III век).

Переход к идеалам “белой любви”, начатый Блоком на интеллектуальном уровне в поэме “Двенадцать”, к лету 1918 года закончился полным физическим разрывом с Любовью Дельмас. 21 августа 1918 года в дневнике Блока появилась запись: “Как безвыходно все. Бросить бы все, продать, уехать далеко – на солнце, и жить совершенно иначе. Ночью под окном долго стояла Л.А.Д.”.

Как видим, Дельмас уже больше не вхожа по ночам в дом поэта. Но это еще не означает, что он достиг своей нравственной цели или, по крайней мере, хотя бы избавился от внутренних терзаний, борений и противоречий. Пока еще не настало время, когда сексуальный аскетизм Блока достиг апогея и тяжело больной поэт разбил кочергой находящуюся в его квартире статую Аполлона, вызывающую ассоциации с “темной стихией астартизма”.

Говоря о реставрации в сознании Блока былых идеалов сексуального аскетизма, следует упомянуть и о тех метаморфозах, которые происходили у него на уровне подсознания. Одну из характерных черт блоковского аскетического бессознательного мы уже отметили. Это элементы сексуального садизма, нашедшие свой выход, к счастью, лишь в поэзии: “Ангел-Хранитель” (1906 г.), “Двенадцать” (1918 г.) Вторая характерная особенность блоковского “бессознательного” проявилась в чистейшем бытовом антисемитизме. Том самом антисемитизме, который поэт тщательно скрывал от окружающих и который изливался сокровенными записями на страницах блоковских дневников. Чего стоит, например, такая запись, долго скрываемая советским литературоведением:

“История идет, что-то творится; а жидки – жидками: упористо и умело, неустанно нюхая воздух, они приспосабливаются, чтобы НЕ творить (т.е. так – сами лишены творчества; творчество, вот грех для еврея). И я ХОРОШО ПОНИМАЮ ЛЮДЕЙ, по образцу которых сам никогда не сумею и не захочу поступить и которые поступают так: слыша за спиной эти неотступные дробные шажки (и запах чесноку) – обернуться, размахнуться и дать в зубы, чтобы на минуту отстал со своими поползновениями, полувредным (=губительным) хватанием за фалды. Усталость, лень, купанье, усталость. Черно, будущего не видно, как в России”.

Запись сделана 27 июля 1917 года, т.е. в то самое время, когда сексуальный аскетизм поэта начал приобретать второе дыхание, а интимная связь с Л.А.Д. шла к своему логическому концу. Подобных “антижидовских” записей в записных книжках и дневниках Блока в этот период его жизни встречается предостаточно.

Сексуальный аскетизм поэта на уровне подсознания привел его к бессознательной агрессивности в творчестве и скрытому бытовому антисемитизму. А в обыденной жизни итогом сексуальных экспериментов стали тяжелейшие физические и психические расстройства. При этом стоит отметить, что психические расстройства в семье Коваленских-Блоков не составляли тайны для близких им людей. Андрей Белый вспоминал о своем разговоре на эту тему с троюродным братом Блока – поэтом Сергеем Соловьевым:

“Сережа мне клялся:

— “Кровь Коваленских во мне – упадок; доброе – от Соловьевых; от Коваленских – больные фантазии чувственности, которые должен замаливать”.

Мать, Ольга Михайловна, кончила самоубийством (О.М.Соловьева-Коваленская – художница, переводчица, мать Сергея Соловьева и двоюродная тетка Александра Блока), Надежда Михайловна, тетка, – сошла с ума; Александра Андреевна, мать Блока, – страдала болезнью чувствительных нервов, видя “химеры”, каких не было (т.е. страдала галлюцинациями. А.К.); А.Блок – и “химерил”, и пил; дядюшки Коваленские: один – страдал придурью; другой – вырыл “бездну”.

При такой тяжелой наследственности естественным результатом сексуальных экспериментов стали для Блока нервные срывы и частые запои, сопровождающиеся галлюцинаторными видениями различных кошмаров. Родственники Блока со своей стороны как-то пытались повлиять на ход его болезни. Александра Андреевна, мать поэта, еще в апреле 1917 года устраивает своему сыну обследование у известного психоаналитика Ю.Каннабиха. Диагноз – “неврастения”. Поэту предлагается лечение в психотерапевтическом санатории в Крюкове, но он отвергает это предложение. “Ты рассчитываешь на психологические воздействия, я же в них окончательно не верю (и никогда не верил) и вижу в них разные комбинации действия на расстоянии”, – отвечает Блок матери.

В апреле – мае 1921 года в его записных книжках появляются записи, сделанные на основании выписок из врачебных диагнозов: “подагра, малокровие, неврастения, расширение вен и кровоизлияния, шум в сердце – цынготн. на почве истощения (однообр. пища)”. И это, повторяю, помимо частых запоев и галлюцинаций.

7 августа 1921 года Александр Блок ушел из жизни, поправ своей смертью идеи религиозного сексуального аскетизма.


Александр Крутов

Закончил энергетический факультет Саратовского политехнического института по специальности инженера теплоэнергетика. Имеет ряд публикаций по теме своих исследований в научных изданиях ФРГ, США, Австрии. В конце 80-х годов на волне демократических преобразований был одним из лидеров "Клуба гражданских инициатив" иркутского академгородка, а в 1990 голу вступил в "Демократическую партию России". Был одним из членов иркутского областного совета ДПР, ответственным за оперативно-аналитическую деятельность, активистом штаба иркутских демократов по противодействию ГКЧП.

Оставьте комментарий

Также в этом номере:

“ПАРТИЙНАЯ ЗОНА”: ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА ТЯГОТЕЕТ К КУРАЖУ
“НОГУ СВЕЛО!”: ПОСЛЕ КОНЦЕРТОВ В ГЦКЗ “РОССИЯ” СВЕДЕТ НЕ ТОЛЬКО КУЛЬТЯПКИ
НЕСКОЛЬКО СНОВ ОБ АМЕРИКЕ
НЕТ – РАЗМЫШЛЕНИЮ, ДА – ДЕЙСТВИЮ!
Новый взгляд на “Большое Яблоко”


««« »»»