Связной

В издательстве «Амфора», в библиотеке кинодраматурга, издаваемой совместно с «Ленфильмом» и журналом «Сеанс», вышла книга сценариев Сергея Бодрова-младшего – повод поговорить о нем серьезно и осмыслить, наконец, его феномен.

О Бодрове много написано, еще больше сказано, но чем больше читаешь – тем меньше понимаешь.

Каждый давно уже смотрится в него, как в зеркало.

1

Бодров погиб на съемках фильма «Связной» по собственному сценарию. Съемки шли трудно – Светлана, его жена, вспоминает, что на кавказской натуре были постоянные проблемы, даже собака «не хотела работать». Из-за сравнительной малотиражности журналов, где публиковался «Связной» или отрывки из него, распространилась легенда о кавказской тематике этой истории, о том, что Бодров якобы стал «Кавказским пленником» – очередным русским, которого притянули, пленили и убили горы и горцы.

Выстроился предсказуемый романтический ряд культовых героев русской молодежи – и то сказать, гибель на Кавказе, от русской или чеченской пули, реже от стихии, как раз и служит рыцарю последней легитимацией. Раз герой – должен гибнуть на Кавказе, как Марлинский, Одоевский, Лермонтов, Бодров, как романтический прапорщик Олега Меньшикова в «Кавказском пленнике» Бодрова-старшего. Кавказ в русском сознании – занятный символ, тянущий не на одну диссертацию: его следует покорять, иначе мы не мужчины, – но, чтобы покорить его, надо стать, как он. А этого мы не сможем никогда, ибо это значило бы предать свою мужскую сущность. Поэтому максимум того, что можем мы сделать как мужчины, – это на нем погибнуть: высшее проявление мужества, приравниваемое к окончательной победе.

Интерпретировать все это в таком полувоенном духе – учитывая еще и боевое название картины – было столь соблазнительно, что Бодров так и попал в реестр жертв и покорителей Кавказа, хотя снимал там несколько обрамляющих и, в общем, проходных эпизодов. Кавказский характер, конечно, присутствует в «Связном» – но интерпретируется скорее иронически, в духе Балабанова, к чьей традиции Бодров по понятным причинам гораздо ближе, чем к лермонтовской или юле-латынинской. На весь сценарий есть одна, прописью, действительно остроумная реплика: «Генерал Ермолов этот его прапрапра… короче, дедушку его деда повесил. Очень у них в роду это запомнилось».

История совсем про другое, и она объясняет личность Бодрова лучше, чем многие реальные факты его биографии. После «Сестер» она неожиданна. «Сестры», по-моему, были высшим достижением Бодрова в кинематографе – здесь ему удалось нечто принципиально новое, более важное, чем актерская работа в «Братьях». С «Братьев» и приходится начинать, поскольку именно после них Сергей Бодров стал Культовым Русским Героем. Именно они не только дали ему стартовый капитал зрительской любви (который, впрочем, можно было и профукать первой же провальной картиной), но и поставили перед труднейшей задачей – личное высказывание с такого пьедестала неизбежно поверялось бы образом Данилы Багрова, и надо было дистанцироваться от него, сохранив кредит зрительского доверия. Остаться Данилой, перестав быть им, – задача, по сути, невыполнимая. Тем интереснее, как Бодров с ней справился.

2

«Кавказский пленник», несмотря на участие упомянутого Меньшикова, культовой картиной не стал – именно из-за пресловутой политкорректности: настоящей драмой войны там и не пахло, Ариф Алиев как сценарист вообще наделен феноменальной способностью превращать любую живую реальность в кусок картона, не зря именно его выбрали сценаристом нового фильма Хотиненко «1612», но это к слову. В картине хорошие русские парни противостояли хорошим чеченским, никто не был виноват, все это было рассчитано на Европу и потому останется в истории кино лишь как первое появление Бодрова-младшего на большом экране.

Ремейк этой истории – тоже с пленным офицером, на этот раз настоящим, – пришлось в результате делать все тому же Алексею Балабанову, и он-то, ничего и никого не боящийся, показал прочему миру, как надо снимать про войну. Война идет, не расслабляйтесь, хорошим в ней не бывает никто. Сергей Бодров там сыграл того, кого так и не сумел изобразить культовый Меньшиков: хороша или плоха картина – вопрос отдельный (по-моему, очень плоха), но стартовая установка тут как минимум более плодотворна. В «Пленнике» единственным живым персонажем был как раз бодровский салабон, а единственным запоминающимся эпизодом – его безнадежное противоборство с чеченским борцом: «Аааааа!»«Ой, боюсь, боюсь, какой страшный».

Бодров там ставил вопрос, на который ему потом придется отвечать всю жизнь: на какой твердыне, вокруг какого стержня может собрать себя молодой человек, выросший на руинах? Чего ради ему воевать, за что гибнуть, во имя чего оставаться человеком? Что в нем осталось незыблемого после того, как рухнули все искусственные скрепы?

Кстати сказать, этот вопрос до сих пор без ответа – не в тыща же шестьсот двенадцатом году искать неотменимую нравственную твердыню, на которой должно быть сегодня основано наше, с позволения сказать, самостояние. Можно залакомить, залакировать пустоту гламуром, но обнаружить сколь-нибудь различимый нравственный стержень в русской дряблой трясине до сих пор не удается, потому ни одна конструкция на этом болоте и не стоит дольше ста лет. «Брат» потому и сделался главным кино 90-х, потому и примирил в этом смысле всех – эстетов, быдло, почти отсутствующий средний класс, – что давал надежду: доказывал, что и в этом безжизненном пространстве, где все символы ничего больше не значат, где обитают главным образом пустоголовые тусовщицы, полусгнившие бомжи и гниды, возможен Герой с большой буквы.

Построен он был, конечно, на самой глубокой архаике: Виктория Белопольская тогда точно написала, что последней нескомпрометированной ценностью осталось буквальное родство. Ты мне брат, а вот он – не брат. Все продано, все предают друг друга, но вот это – последнее, на чем можно удержаться. Тогда же Илья Кормильцев говорил о том, что архаика – единственный путь к новой серьезности. Правда, у архаики свои минусы: она, например, никак не соотносится с христианством. С точки зрения архаических ценностей убийство – никакой не грех, а норма, условие собственного выживания, и Данила Багров убивал легко, без угрызений и удовольствия. Но он, по крайней мере, выживал в этом мире и давал какую-то надежду; он был то новое, ради чего все. По вымороченному балабановскому Петербургу туда-сюда сновал пустой трамвай – пустой в буквальном смысле, лишенный всякой начинки: лучший кинематографический символ эпохи за последние двадцать лет. Но он ездил, не стоял.

«Брата-2» многие числили по разряду эпатажа, называли даже пародией на «Брата-1». На самом деле там содержалось важное дополнение к предыдущему диагнозу. Бодровский воин, не стесненный никакими нравственными запретами, управляемый лишь простейшими инстинктами родства и боевого товарищества, оказывался практически непобедим: сама Америка, оплот западной цивилизации, под ним трещала.

Балабанов развивал свою главную тему – победимость всего: сам-то он еще человек старой культуры, не чуждый даже некоторой сентиментальности, но он видит, как эта культура хрустит под натиском нового варвара, и с готовностью переходит на его сторону. Потому что пустота эта неотразимо обаятельна – и не зря он позвал воплощать ее именно Бодрова с его природной харизмой и широкой улыбкой. Неважно, что такая улыбка бывает главным образом у хороших аэропортовских мальчиков с искусствоведческим образованием. Символ ведь, тут не до буквальных соответствий.

Новое варварство, возросшее на обломках двух великих культур – православной и коммунистической, – пришло и побеждает; и Россия влюбилась в такой образ нового варвара, потому что это тебе не мордатый браток из «Бумера» и даже не ласковый Саша Белый из «Бригады». Это настоящая сила, сопротивляться которой не может ни Ирина Салтыкова, ни сама Америка, ни даже собственный его создатель. Багров шагал по России триумфально. Явился даже лозунг «Комсомольской правды»: «Данила – наш брат, Путин – наш президент». Пустотность обретала символику; в этом смысле глубоко прав Леонид Кроль, написавший, что «Путин контактирует с внутренней пустотой каждого из нас».

3

Само собой, снимать кино в качестве Данилы Багрова Сергей Бодров не хотел. Такое кино, вероятно, больше всего напоминало бы сны Бананана из первой «Ассы» – стрельба, музыка, цветные пятна. Прикольно. Бодров снял «Сестер», снова умудрившись угодить всем: и ценителям, и толпе собственных фанов. Картина вышла очень компромиссной, что и закладывалось в замысел, – но вместе с тем намечала развитие багровского образа.

«Детские годы Багрова-брата» остались позади. В новой картине он появлялся эпизодически – «Ловцом во ржи», юношей из странной фантазии Холдена Колфилда. Вот девочка, на первый взгляд такая же пустая, как балабановский трамвай; всех ценностей у нее – видеокассета с концертом Виктора Цоя, неотразимого дикаря поздних 80-х. За это дикарство, шаманство, азиатство его и любили больше, чем утонченного БГ и неистового Кинчева, вместе взятых. Цой был посланцем древней, ритуальной культуры – не зря в заплеванных видеосалонах столько народу следило за похождениями воинов ниндзя и кудесников Шаолиня.

Теперь девочка из нулевых – нулевых причем во всех отношениях – восторженно следила за ним, признавая единственно подлинным из всего, что ее окружает. Но «Сестры» потому и были таким хорошим, в сущности, фильмом, что давали надежду; в этой дикарской девочке, больше всего любившей стрелять, проклевывалось человеческое. Это выражалось не только в том, что ей мало было богатства и внешнего преуспеяния, не только в тоске по чему-нибудь вечному и великому, – но и в том, что она умудрялась полюбить свою младшую, прижитую от бандита и действительно очень противную сестру. Больше того: в картине Бодрова был юмор, а юмор – свойство высокоорганизованных существ. Скажем, в мире Балабанова ему почти нет места, там не шутят, а если шутят, то несмешно. А в «Сестрах» один финал с индийским танцем двух девочек чего стоит. Ведь этот танец, кстати, уже не ритуальный: он знак сложнейшей и тончайшей культуры, еще не христианской, конечно, но уже и не дикарской.

Тогда выстрелила целая обойма фильмов про «родню» – Михалков все-таки обладал исключительным чутьем, предсказав, что главным сюжетообразующим и жизнеутверждающим принципом 90-х станет грубое и архаичное родство: других скреп не останется. Не зря он вывел на экран смешную, но и величественную Матерь Рода, умудряющуюся хоть как-то цементировать распадающийся мир. Эта же Матерь Рода, Нонна Мордюкова, одинаково органичная в качестве героической подпольщицы, передовой колхозницы и домоуправа, сыграла маму у Дениса Евстигнеева. Так оно и стреляло: «Мама» – «Папа!» – «Мой американский дедушка» – «Американская дочь» – «Брат» – «Брат-2» – «Сестры» – «Бедные родственники». Что интересно, «Жены» так и нет: жена все-таки результат личного выбора. До деверя, снохи и золовки дело не дошло, все они спрятались под обобщенным названием «Свои» (Дмитрий Месхиев).

Бодров давал надежду именно потому, что прозревал зачатки новой нравственности в человеке, которого уж точно ничто на свете не принуждает быть хорошим: в железной девочке, которая без этого железа просто не выжила бы. Что у нее за стержень? Ненависть. Ненависть к одноклассникам, ценящим только бабло, бандитам, влезшим в ее семью, врунам, захватившим власть и телевизор; но вдруг оказалось, что эта девочка-солдат катастрофически неспособна на убийство, нарочно стреляет мимо! Вдруг выяснилось, что она любит не только оружие! Оказалось, что она может любить не только мертвого Цоя – есть у нее и живой кумир, и хотя на его роль Бодров недемократично назначил себя, в таком решении был резон. Оказалось, Данила Багров перестал быть киллером. Решив все свои проблемы, обзаведшись большими деньгами и крутой охраной, он превратился в доброго пастыря. Что интересно, в сценарии он не такой – обычный блондин с черными бешеными глазами. Но Бодров счел нужным сыграть его лично – не только обозначив преемственность, но и подчеркнув новую ипостась прежнего героя: «Если кто тронет, мне скажешь».

Важно было еще вот что: «Сестры», помимо этого вполне оптимистического месседжа о постепенном нарастании человеческого в дикарской пустотной личности нулевика, были просто хорошим фильмом. С точными репликами, узнаваемыми пейзажами, грамотно построенными мизансценами. Бодров-режиссер не желал выезжать на успехе Бодрова-актера. Бодров-сценарист не желал подражать Балабанову. Бодров – автор проекта не ограничивался ученичеством у Сельянова. Он доказывал свою профессиональную состоятельность: крепкий сюжет, минимум пафоса, точный кастинг. (Именно эта картина запустила на звездную орбиту самую востребованную актрису тинейджерского поколения – Оксану Акиньшину. Ее союз со Шнуровым – тоже самым востребованным персонажем эпохи – оказался более чем символичен.)

Данила вырос и кое-чему выучился. Пустой трамвай постепенно заполнялся – людьми, а не призраками. Появилась надежда, что варвар в конце концов очеловечится, что это путь всякой плоти и что иначе не бывает – вот за что полюбили «Сестер».

И тогда Бодров взялся за «Связного».

4

Тут надо напомнить, что в последние годы Бодров активно занимался «Взглядом» – это тоже была знаковая программа, попытавшаяся повторить успех конца 80-х. В конце 90-х Александр Любимов безошибочно угадал нового культового героя и позвал Бодрова в соведущие, радикально сменив главный пафос перестроечного «Взгляда» (разоблачительный, правдоискательский, сенсационный) на беспроигрышную проповедь гламурного милосердия.

Красивая девушка, директор программы, открытым текстом объявляла: мы должны сделать добро модным. Это звучало ужасно, а выглядело еще хуже. В этом была та самая фальшь, за отсутствие которой так ценили «Брата». Не сказать об этом нельзя, потому что именно «Взгляд», еженедельное общение с многомиллионной аудиторией, выезды в города, съемки сюжетов о беспризорниках были решающим фактором в эволюции Сергея Бодрова. В его программе часто появлялись бездомные дети, их куда-то пристраивали, что-то для них собирали, – и мир городского дна, думается, засасывал его бесповоротнее, чем пресловутый Кавказ. Это был куда более опасный материал.

Я не возьмусь реконструировать психический склад и ход мыслей Бодрова, – он был человек закрытый, – но, думается, свою миссию он воспринимал так. Коль скоро ему, успешному, состоявшемуся, в некоторых отношениях даже глянцевому персонажу, сыну известного режиссера (тоже снявшего сильный фильм о беспризорниках «СЭР»), удалось стать кумиром этих бесправных, забитых, отверженных, – его человеческий и творческий долг состоит в том, чтобы выступить связным между их миром и нашим благополучным существованием. Его долг – рассказывать о жизни отбросов и парий, возводить мост между их подпольным и нашим сытым существованием, внедрять среди элиты моду на добро; коль скоро ему – странной игрой случая – выпало цементировать общество так же, как Путин сцементировал его на пустом месте в 2000 году, надо по крайней мере внедрять общие ценности. Добро там, благотворительность. Фирменную бодровскую улыбку. И тогда все постепенно станет хорошо.

Что самое ужасное – такой ход мысли абсолютно логичен. И чем искать какие-то вполне абстрактные идеологические или теоретические скрепы для страны, человеку состоявшемуся и авторитетному лучше и проще собственным примером склонять зрителя к добру. Что тут удивительного? Впрочем, можно было догадаться о том, что такое добро по результату паллиативно, а по сути чрезвычайно опасно, поскольку повышает самоуважение сытого класса без должных на то оснований; ни одной проблемы оно не решает, общества не цементирует, количества беспризорных не убавляет.

Я проследил за несколькими судьбами этих беспризорных (кстати, «Новая газета» подробно освещала историю мальчика, сыгравшего главную роль в «СЭРе» Бодрова-старшего, и коллективные усилия кинематографистов и журналистов не спасли-таки этого героя от возвращения в придонный слой). Никто из героев, о помощи которым так умилительно рассказывал «Взгляд», после вмешательства программы в их судьбу не зажил нормальной жизнью: разовыми вмешательствами такие вещи не решаются. Романтизация беспризорного быта, к сожалению, тоже ни к чему хорошему не ведет: беспризорники – вовсе не те маленькие хитрые ангелы, о которых с той же слюнявой фальшью писала все та же либеральная (да и не только либеральная) пресса.

Самоуважение благотворителей поднимается, но воз с места не трогается: нужна общегосударственная программа, сколь бы скучно это ни звучало. Нужен, пардон, другой климат в обществе. Ценности нужны – идейные, а не поведенческие. Добро добром, а надо еще и во что-то верить, и закон соблюдать, и четко понимать, каковы причины нашего всеобщего одичания; вот почему лозунг «Данила – наш брат, Путин – наш президент» так фальшив и в отдаленной перспективе опасен. На поверхности все гладко, внутри копится гной, самоуважение растет, проблемы не решаются – таков интеллектуальный и эмоциональный пейзаж 2003 года, когда погиб Бодров; сейчас все это уже полезло на поверхность. Изначальный посыл фильма «Связной» – попытка рассказать жизнеутверждающую сказку о «Людях бездны» – был настолько фальшив, что картину не спасла бы никакая художественность.

Назовем вещи своими именами: последний сценарий Сергея Бодрова – плохой. Правда, плохой сценарий талантливого человека в любом случае интересней, чем профессиональный и гладкий сценарий бездарного; Бодров и тут пытался идти дальше, прорываться за флажки – ему надоел реализм, захотелось жанровой новизны, он щедро вводит в «Связного» фантастику и гротеск, но вместо цельной истории получается на редкость фальшивая, разваливающаяся, в конечном счете бессмысленная. Роковая девушка Катя, влюбленная в милиционера, который ее задержал, и наделенная волшебной способностью открывать замки; романтический милиционер на титановых протезах, а по сути, на глиняных ногах; безумно влюбленный в Катю театральный режиссер, заодно по заказу бандитов инсценирующий расправы; таинственный мальчик-беспризорник, уличный ангел, наделенный способностью связывать людей; заговоренная квартира, в которой прячутся монстры… Несмотря на то что большинство сюжетных загадок кое-как разрешается и все нити худо-бедно связываются, вся эта история оставляет впечатление непреодолимой натужливости, необязательности, искусственности; мир городского дна в ней клиширован, картинен, а милиционер-мусорщик, по мусору распознающий все, что происходит в окрестных домах, – все это, как хотите, похоже на бред больного, разорванного сознания.

Я по себе знаю, как трудно вырваться из круга этих тем – если много пишешь о мусоре, он тебя преследует; стоит раз вырваться из своего круга и прикоснуться к чужому, как этот чужой мгновенно засосет. Начнешь копаться – уже не выберешься. На моих глазах так засосало многих. Человек слаб и не может в одиночку справиться с тем, чем должно заниматься все общество. Думаю, что Сергея Бодрова в конечном счете погубил не Кавказ, а именно трагическая роль связного, обреченного разрываться между миром нормы и придонным слоем, который, кстати, все толще. Хотя на самом деле я не сторонник мистики в таких вещах: погубил его ледник в Кармадонском ущелье. А вот картину, которая так и не была снята, с самого начала губило именно это несоответствие: о людях бездны нельзя рассказывать сказки. Получается вопиющее смешение жанров, оскорбительное и для сказок, и для бездны. Сверх того, все это подозрительно напоминает «Дюбу-дюбу» других безвременно погибших героев – Луцика и Саморядова.

При этом благородство намерений Сергея Бодрова не вызывает у меня ни малейших сомнений. Он был человеком с больной совестью, осознававшим свою беспрецедентную удачливость как вину. Шутка ли – у него с лету получалось все, за что он едва брался: искусствоведение, актерство, режиссура – пожалуйста! В 27 лет – культовый герой, символ поколения, любимец страны, красавец, счастливо женат; что делать? Как жить такому человеку в чудовищно неблагополучном мире, неблагополучном прежде всего социально, невыносимом для стариков, детей, для самых уязвимых и беспомощных? Естественный выбор – попытаться стать связным между дном и элитой; Бодров ничуть не переоценивал себя, полагая, что в тогдашних условиях это было по плечу ему одному.

Никто другой – включая Путина – не был для этого общества настолько своим, ведь Бодрова с полным правом воспринимали как своего и коллеги по «Взгляду», и собратья по киноцеху, и многочисленные железные девочки, про которых он снял «Сестер», и их малолетние сестры, и даже их бандитствующие отцы.

Он не учел только, что между Багровым и Бодровым есть некая разница, что Багрова любят как раз за пустоту, делающую его универсальной, и что попытка наполнить эту пустоту добротой провальна по определению. Багров – варвар, и в этом его победа. Багров, занятый благотворительностью, – уже невыносимая ложь, оправдание этого варвара и, в конечном счете, эстетический провал. Вот почему умильная картина об уличных ангелах, талантливо задуманная и пылко ожидаемая, не могла состояться по определению; вот почему в ней столько штампов и натяжек. Но, признавая этот сценарий художественным поражением, мы не можем не признать авторский побудительный мотив благородным и прекрасным – просто Сергей Бодров, кажется, не совсем понимал, что значит быть связным.

Быть связным здесь может либо совершенно пустой, либо мертвый. Потому что все, обладающее хоть каким-то внутренним содержанием, немедленно раскалывает страну, начисто лишенную общих ценностей. Вот почему так стремительно дробятся до атомарного уровня любые наши партии и ссорятся все единомышленники. Герой должен либо молчать, как Данила, либо погибнуть, как Цой.

Александр Житинский в свое время не побоялся сказать, что его сценарий Agnus Dei, написанный для Арановича и при его непосредственном участии, был плох эстетически и фальшив этически – а потому и ставить его не следовало; потребовалось вмешательство смерти, чтобы работа над картиной, уже наполовину готовой, прервалась навеки. История о том, как партия и правительство нарочно отправляют на смерть героиню-партизанку, чтобы усилить энтузиазм масс, – была вполне в чернушно-перестроечно-альтернативно-историческом духе, но есть мифы, которые лучше не трогать. У Житинского – человека тонкого, чуткого и деликатного – все-таки хватило мужества признать, что смерть спасла Арановича от серьезного нравственного и кинематографического провала.

Я не возьму на себя смелость утверждать, что «Связной» сильно повредил бы репутации Сергея Бодрова, – в конце концов, Бодров, пусть и с поврежденной репутацией, был гораздо нужнее стране, чем очередной посмертный миф, и он мог бы сделать еще чрезвычайно много. Я думаю лишь, что Сергей Бодров взвалил на себя непосильную и, главное, ложную задачу. И погиб на пороге осознания этого факта. Результаты этого осознания могли быть чрезвычайно ценны как для искусства, так и для общества. Это был бы первый в постсоветской истории пример добровольного разрушения собственного имиджа, очередная попытка выскочить за черту; Бодров обречен был распрощаться с Багровым и заодно похерить любые «взглядовские» попытки паллиативными мерами справляться с социальной катастрофой; возможно, именно пример Бодрова – человека действительно умного – заставил бы страну всерьез задуматься, отказаться от повторения бессмысленных лозунгов и начать искать реальную почву для объединения, чтобы отпала необходимость в связных… но все это остается в сослагательном наклонении.

Неудача «Связного» – и связного как амплуа – могла в этом смысле оказаться решающей и благотворной. Но случилась трагедия в Кармадонском ущелье, шок от которой оказался так силен, что осмысление судьбы и творчества Сергея Бодрова отодвинулось на неопределенное время.

5

Сегодня, кажется, время для этого осмысления пришло. За четыре года, отделяющих нас от гибели Бодрова и его группы, в России так и не появилось фигуры, сопоставимой с ним по интеллектуальному потенциалу, харизме и всенародной популярности. Герои времени есть, куда без них, – и Суханов, и Хабенский, и даже, тысяча извинений, Куценко; но они не снимают и не пишут, и искусствоведческих диссертаций у них за плечами тоже нет. Фигуры, одинаково своей в гламурном и придонном пространствах, больше не будет: как всегда бывает в сообществах, переживающих серьезный кризис, социальные страты все более изолированы друг от друга. Все поделилось на фракции, как молоко в сепараторе или нефть в перегонке. Ксения Собчак, раздающая милостыню или спасающая беспризорных… нет, такое не лезет и в самый циничный ум.

Чтобы понять Бодрова, надо увидеть, наконец, оставшуюся от него незаполненную нишу. Надо понять, почему новые Луцик и Саморядов, также цементировавшие наше кинематографическое, да и внекинематографическое пространство, уже невозможны. Надо спросить себя, что за невидимая рука с таким упорством убирает отсюда всех, кто мог реально сплотить страну, потому что чувствовал себя – или по крайней мере воспринимался – своим во всех ее слоях. Вот в такую мистику я верю. Как верю в то, что нельзя быть связным там, где не осталось связи (по-латыни – religio).

Сергей Бодров навсегда останется главным героем эпохи, когда это еще казалось возможным.

Дмитрий БЫКОВ, главный редактор журнала “Moulin Rouge”.

Полная версия статьи опубликована в журнале “Moulin Rouge”, июнь 2007 г. (издатель Евгений Ю.Додолев).

Сергей Сергеевич БОДРОВ родился в 1971 году в Москве в семье известного сценариста и режиссера. В 1989 – 1994 годах учился на отделении истории искусства исторического факультета МГУ им. Ломоносова. Затем два года посвятил аспирантуре и в 1998 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Архитектура в венецианской живописи Возрождения». Сергей сменил несколько профессий; был учителем в школе, журналистом. С 1997 по 1999 год был ведущим телепрограммы «Взгляд». В кино Сергей попал отчасти случайно; отец предложил сняться в эпизоде фильма «Свобода – это рай». А настоящий успех к Бодрову-младшему пришел уже в 1996 году после выхода «Кавказского пленника». Кем он был на самом деле – остается только гадать. Мальчиком из интеллигентной семьи? Связным между элитой и маргиналами? Или Данилой Багровым?..

Фильмография

1996 – «Кавказский пленник» (режиссер – Сергей Бодров-старший).

Премия «Ника» в номинации «Лучший актер» (совместно с Олегом Меньшиковым.

1997 – «Брат» (режиссер – Алексей Балабанов).

Премия Silver Hugo за лучшую мужскую роль на Чикагском кинофестивале.

1997 – «Стрингер» (режиссер – Пол Павликовски).

1999 – «Восток – Запад» (режиссер – Режис Варнье).

2000 – «Брат-2» (режиссер – Алексей Балабанов).

2001 – «Сестры» (режиссер – Сергей Бодров-младший).


Дмитрий Быков

Русский писатель, журналист, поэт, кинокритик, биограф Бориса Пастернака и Булата Окуджавы.

Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Беспечный ездок в Манеже
Наши за океаном
Так это «Ленинград»?
Маленький большой человек


««« »»»