ЕФРЕЙТОР ЛИБИДО

На следующий день ефрейтору Мордоплясову должно было исполниться 22 года. И на следующий же день исполнялся ровно год, как Мордоплясов, оставив родную хату, пошел ее защищать. То есть ровно год назад его призвали в ряды Советской Армии.

Вообще-то он был не Мордоплясов. Но мы будем продолжать его так называть для удобства. Раз уж начали – Мордоплясов, то и будем продолжать – Мордоплясов.

Тоска по женщине за год службы стала для Мордоплясова невыносимой. Если в первые полгода службы об этом он почти не задумывался – было некогда, да и вообще, редкая утренняя эрекция чуть ли не пугала своей необычностью – настолько задрочен был Мордоплясов тяготами и невзгодами службы, то за вторые полгода та же эрекция пугала его своей периодичностью, и более того – неотвратимостью периодичности. То есть волын стоял у Мордоплясова каждую свободную секунду. По утрам, во время утреннего осмотра, Мордоплясов снимал ушанку сибирского образца – то есть с более длинными ушами и более тяжелую, доставал из широких штанин свой член и вешал на него шапку. Все пятнадцать минут утреннего осмотра шапка висела не шелохнувшись, что вызывало веселый смех товарищей по службе. Полового удовлетворения это не приносило, зато старшина Перденко, вообще-то Мордоплясова недолюбливавший, здесь все время ставил его в пример. Он говорил:

– Ось, бачьте, хлопци! От той Мордоплясов – ну, поганый солдат, ну! Но елда стоить, як у генерала!

Мордоплясов не знал, как стоит елда у генерала – ему было достаточно своих проблем. Онанизм Мордоплясова уже не удовлетворял – в конце концов дрочить в промерзшем сортире на двадцать четыре посадочных места, невзирая на кучи замерзшего говна, – это прямой путь в сексуальные меньшинства. А Мордоплясов всегда принадлежал к большинству. И в сексуальном смысле, и в политическом, и в национальном. Он был просто здоровый мужик, Мордоплясов, почти что метр девяносто и девяносто же килограмм – какие уж там меньшинства, если до армии Мордоплясов работал грузчиком и заочно учился на директора ресторана…

Помня, что завтра у него день рождения, Мордоплясов в раздумье стоял в умывалке. Салабон, согнувшись, чистил ему сапоги, Мордоплясов равнодушно посматривал на салабонский затылок и думал свои мысли. Проблема состояла в том, чтобы выцыганить у ротного увольнительную на сутки, потому что до ближайшей из знакомых Мордоплясову местных баб было пятьдесят километров тайги, а это полдня – туда-сюда, и палки кинуть не успеешь… Надо заметить, что Мордоплясов был вообще мужчина видный, и даже в армии у него водились подружки, но вот за целый год службы Мордоплясову еще так и не удавалось пристроить свой зудящий волын по назначению, хотя бабы были сговорены. Служба, понимаете ли, Родина в опасности, а потому не до блядей, и приходилось Мордоплясову ограничиваться письмами да редкими увольнительными на полдня, когда всех и вольностей – сходить в кино и там от души намять бабью грудь и ее же мохнатку. Но от этого становилось только хуже – после таких увольнительных Мордоплясов возвращался в расположение части вообще дурак дураком, и дрочил с особым остервенением, чуть не отрывая ни в чем не повинный член как тяжелое наследие.

Салабон постучал щеткой, Мордоплясов переменил ногу. К ротному за увольнительной идти все-таки было нужно, хотя бы потому, что Мордоплясов стал замечать, как, шагая в строю под бодрую песню, он начинает норовить пристроиться к впереди идущему Васе по кличке Циклоп. Простой, как Устав гарнизонной и караульной службы, Мордоплясов гомосексуализм допустить не мог ни в каких проявлениях, и потому, полюбовавшись на начищенный салабоном сапог, Мордоплясов отправился в канцелярию.

Ротный, капитан Щеглопупов, был не в духе. Во-первых, это гребаное похмелье – насвистались вчера в общаге у баб до того, что замполит упал в детскую кроватку, сломал ее и там же обосрался. Слава Богу, ребенка загодя отнесли к соседке. Ну, и потом, соответственно, дорогая половина устроила под утро, когда он, капитан, краса и гордость, заявился домой. Она орала и выла на весь городок, состоящий из вагончиков и времянок, но никого этим не удивила. Только, проснувшись, визгливо и злорадно хохотала жена майора из политотдела.

Щеглопупов хмуро посмотрел на вошедшего Мордоплясова.

– Тебе чего?

– Так ведь это… тарищ капитан… В Абалаково надо ехать…

– Зачем?

– Ну… это…. взносы за полгода не плочены…

Дело в том, что Мордоплясов был по совместительству секретарем комитета комсомола батальона ВВ, а не только отличный часовой.

Капитан задумался. С одной стороны, понурая морда Мордоплясова наводила на мысли, что дело здесь не чисто. С другой стороны, с политотделом ссориться не стоило.

– Ну ладно, – сказал капитан, – в наряд не идешь? Нет? Звездуй, хрен с тобой, к вечеру вернешься….

– Тарищ капитан! – заныл Мордоплясов – там за три дня не управишься….

У капитана заныло в висках, гнусавый голос Мордоплясова напомнил ему взвизги жены. Опохмелиться хотелось до чертей, и вдруг решение пришло – ясное, как и все, что должно приходить в капитанскую голову.

– На бутылку есть? – спросил Щеглопупов.

Мордоплясов приятно улыбнулся и достал бутылку из штанов. Потому что Мордоплясов правильно додумал свою мысль и подход был у него не только к бабам.

Через четыре часа Мордоплясов подъезжал к станции Абалаково. Станция была неприятна на вид и неприглядна по содержанию. Насколько хватало глаз, лежали штабеля бревен, между ними лежали упившиеся тела стройбата и вольнонаемных. Работы не велись по случаю позавчерашней зарплаты, но Мордоплясова не волновали показатели. На подступах к станции в избушке на путях жила его Ирина – девушка, о которой Мордоплясов, если бы мог, то говорил стихами. Но поскольку он этого не мог, то все сложные чувства, испытывавшиеся Мордоплясовым, умещались во фразу: “Ох, и засажу же я ей!”

Ирина была на месте. Вообще-то она была единственной на весь юг Красноярского края, кто заочно учился в пединституте. В остальном судьба ее не отличалась от судеб подруг: в двенадцать лет первый любовник на сеновале, потом – его друг со справедливыми претензиями: “А че, Петьке дала, а мне не дашь?” После ей вообще нечем было мотивировать отказ, и солдаты срочной службы, оттеснив местных – те либо сели, либо женились, – стали ходить к Ирине по пятеро-шестеро. Было Ирине уже девятнадцать, и некоторые ее подруги имели по трое детей. Но Ирина считалась не от мира сего – когда ее приходили епать, она откладывала томик Тютчева, когда они уходили, она иногда сразу плакала, а потом читала, иногда – наоборот. Впрочем, она сама не знала, о чем плачет, – она не умела сказать, и жила не лучше и не хуже других.

Грязь пахла весной, бляха Мордоплясова сияла, как морда. Они шли с Ириной на рейсовый автобус в Лесосибирск – там, говорят, можно было поселиться в гостиницу. Мордоплясов был красен, а Ирина бледна, и Мордоплясов знал, что сегодня ему будет дадено – недаром столько раз они об этом договаривались с Ириной, когда Мордоплясов заскакивал к ней на минутку, бывая в патрулях.

Тот, кто никогда не бывал в Лесосибирске, тот никогда не любил. Тот никогда не ждал, не надеялся и не верил, ибо не понять ему, что это такое – год не трахаться, найти бабу, уехать с ней за сто километров, когда кругом тайга и зеки, а на тебе – красные погоны, а в Лесосибирске нет гостиниц!

Но Ирина, поговорив на базаре с какой-то знакомой, выяснила, что в одной частной квартире сдают комнату командированным, и хозяйка может их пустить. Она и пустила, взяв с Мордоплясова всего полтора рубля за ночь на двоих.

Счастливый Мордоплясов купил вина. Он купил бутылку “Гавань-клаб” калужского розлива. Он купил бутылку спирта “питьевого” за десять рублей. Он купил бутылку “Русской” за пять и много пива. И закуски – три банки жаренного в масле минтая и полкило карамели “Снежок”. И он знал – ему будет дадено.

Что вы хотите узнать дальше, уважаемые читатели? Вы хочете песен? Вы хочете знать в подробностях, как Мордоплясов снимал в углу сапоги и кальсоны, а кальсоны, хоть и были новенькими, прилипали к гниющим дыркам на ногах – в этом долбаном климате гнила каждая царапина, как потом совокуплялись Мордоплясов и Ирина, и как она после плакала? Вы хочете знать, сколько раз это у них было и как долго, и что испытывала худенькая Ирина с огромным Мордоплясовым? Ваше желание священно для меня – извольте…

Мордоплясов опьянел после первого стакана спирта, и у него не встал дотоле неугомонный волын. Мордоплясов опьянел грубо и тяжело, потекли на пол мышцы его лица, он плакал и пел и объяснял Ирине, какой у него козел старшина, и как гноили его по салабонке, и как долбили его деды, и какой он молодец – отличился на захвате, в опергруппе, и ему будет дарован командованием отпуск на родину, и он привезет Ирине подарок, и она, Ирина, увидит, какая золотая у Мордоплясова мама…

Ирина слушала внимательно, и гладила Мордоплясова по голове. Она видела не в первый раз это, и будет видеть еще много раз – недаром же читала она Тютчева, и странная она была, эта Ирина…

Мордоплясов ехал домой на попутном КамАЗе. То есть ехал Мордоплясов в роту. Водила чего-то нес про дембель и про блядей, а Мордоплясову хотелось удавиться. Сегодня был его день рождения, сегодня был ровно год, как Мордоплясов оставил хату, уйдя ее защищать, и ровно год Мордоплясов жил без женщин. Звенящий, как голос акына, тугой, как струя из кувшина, волын давил ему на мозг. Мордоплясов задыхался.

– Стой! – крикнул он водиле. Тот испуганно глянул на ефрейтора и остановил машину. – Живот прихватило, – сдавленно пробормотал Мордоплясов – ща, погоди…

Он выпрыгнул из машины и отбежал на пять метров от дороги, на пригорок. Тайга здесь была такой густоты, что дороги не было видно совсем. Мордоплясов дернул ремень, скинул шинель, спустил штаны и лег. Над ним шумели вековые сосны, и угрюмое небо наваливалось ему на грудь. Грязный ручей стекал с пригорка, и шумел, и сосновые иглы кололи Мордоплясову спину, и он ласкал себя, и любил весь мир, и все женщины мира теснились в его мозгу, но – странное дело – Мордоплясову, занимающемуся онанизмом посреди тайги и посреди России, хотелось их всех просто любить, сложные, непонятные чувства теснили ему грудь, он не умел ни сказать, ни понять того, что испытывал.

И неземная чистота Ирининых глаз, и непонятная, светлая тоска кружили ему голову, и слезы стекали по мордоплясовым щекам, и пахло свежестью, чистотой – какой чистотой, пахло дерьмом, потому что даже в тайге вам не найти покоя, если вдруг вы что-то поняли в этой жизни, если до чего-то додумались, если вы что-то постигли, то обязательно найдется кто-нибудь, который сядет срать прямо рядом с вами посреди необъятной тайги, посреди мира, наполненного слезами, стихами и, конечно, говном…

А хорошая девочка – правда? Я ее знал.

Игорь ВОЕВОДИН.


Игорь Воеводин

Писатель, публицист, телеведущий. Служил в армии, учился на факультете журналистики МГУ (Международное отделение). Владеет французским, шведским и болгарским языками. В СМИ как профессиональный журналист работает с 1986 года. Фотограф, автор персональных выставок и публикаций в отечественных и международных глянцевых журналах. Путешественник, обошел и объехал всю Россию. Дважды прошел Северным морским путем. Ведёт авторскую программу «Озорной гуляка» на РСН .

Оставьте комментарий

Также в этом номере:

ПОД СЕНЬЮ БРОНЗОВОГО СТАЛИНА
“БУДЬТЕ РЕАЛИСТАМИ – ТРЕБУЙТЕ НЕВОЗМОЖНОГО!”
ЮРИЙ СЕНКЕВИЧ. Любимая женщина
МЫ ЗА ЦЕНОЙ НЕ ПОСТОИМ
НЕПОКАЗУШНЫЙ ФИЛАНТРОП
КАК НАМ ОБУСТРОИТЬ КОММУНИСТОВ
“СОЗВЕЗДИЕ” ЗВЕЗДАНУЛОСЬ
За океаном
ДЖУНА. Любимый мужчина
ФИРМА ГАРАНТИРУЕТ
АЙ ДА КАТЯ!
ЗНАЙ НАШИХ!
МЕЧТА ВСЕХ МАФИОЗИ…
ОТСТАВНОГО БУРБУЛИСА КОЗА
РАСТОРГУЕВ ПОДАЛСЯ В КИНО
УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЙ АТТРАКЦИОН
С ХАЗАНСКОГО ВОКЗАЛА В ГОРОД НОВОЖВАНЕЦК
ПРОМЕНЯЛ “КАВАСАКИ” НА РОДИНУ


««« »»»