Теория белых струн

Что пустое говорить, Леши Шимко больше нет, Лешу Шимко убили в его шесть лет, и нет такой Вселенной, где между мной и детоубийцей могут быть другие отношения, кроме ненависти, кроме жгучего желания отмстить.

Самое понятие нормы давно и сверхуспешно упразднено, об этом – почти каждый выпуск «Пусть говорят», мы сидим в студии, на главном диване насилу держащийся отец Леши Роман Шимко, я в зале, среди экспертов, говорящих канцелярским слогом.

Малахов знает меня давно, знает как облупленного, он знает главное про меня: что я не верю в квантовую физику и теорию белых струн, когда речь заходит о сердечных струнах, я верю в то, что Леше Шимко было больно, насчет бессмертия души я не знаю, но я верю в то, что только урод может утверждать, что на момент убийства Леша Шимко был пьян.

Категория беспристрастности никогда не была главной в том, что я делаю, и я не мог смотреть на большой экран, где показывали еще живого Лешу Шимко, шкоду, милягу, улыбчивого крепыша.

Вся вина Леши Шимко в том, что он в неудачное время вышел погулять: какая-то тетя в это же время гоняла по Балашихе на машине, не заметила Лешу, сбила его и протащила на несколько метров, уже неживого.

Потом скажут, что в крови ребенка было обнаружено очень много алкоголя, я спросил, не понимая ни бельмеса ни в терминах, ни в цифрах, много – это сколько, мне ответила ученая башка, что даже я был бы невменяем, если б столько выпил.

В студии «Пусть говорят» между тем «нарастал стук копыт» с активным участием примитивно одноцветных силовиков и так называемых политдеятелей, полагающих себя крупнейшими мыслителями и по обыкновению излагающих мысли жутчайшими канцеляризмами.

Малахов добивался ответа, считают ли присутствующие результаты экспертизы, выставившей ребенка алкоголиком, подлогом.

Казалось бы, вопрос насквозь риторический; подлог форменный, в чистом виде, самом бессовестном.

Но все оказалось сложнее.

Несколько нелепо, но тот самый доктор Клейменов (клянусь, фамилия доподлинная!), который проводил экспертизу, позволившую заклеймить и ошельмовать ребенка, напомнил мне персонажа из Достоевского («Подросток»): «Князь был немного ограничен и потому любил в слове точность».

Клейменов приходил к Малахову, приходил в другой день, и при отце, которого душили слезы, говорил, подчеркнуто сухо, что он не сомневается нисколько, что ребенок заложил за воротник.

Он врач, про него даже сказали, что исключительный, а исключительные врачи слово «ребенок» не говорят, это сантименты, а сантименты – это непрофессионально.

«В лучшие свои минуты он немного хуже, чем человек», и, конечно, как профи Клейменов в своем праве, но как человек – возрождает в памяти вопрос на сей раз из Булгакова: «Поручик, у вас мать была?».

В студии мое возмущение отринули, утверждая, что не может же доподлинный эскулап лгать.

Действительно, как можно, мы же живем в честнейшей стране, где защищены и вы, и даже я, то все «пугливые люди обыкновенного звания».

Повторите дедушке Николаю, повторите в глаза, что его внук, прежде чем пойти гулять, напился.

Показывают дедушку, он на кладбище, я очень надеюсь на то, что уж он бы точно дал доктору Клейменову в глаз.

Есть долг, а есть чувство, и в студии «Пусть говорят» правду, даже если это сверхсомнительная правда, тоже можно сформулировать по-разному.

Например, по-человечески.

Я не знаю, кто такая Ольга Алисова, может, она и хороший человек, но я знаю лишь то, что знаю: она задавила ребенка, и этого уже не отменить, объявите вы ее хоть всенародным идолом.

И я знаю, что на Романа и Лену Шимко, чтоб они молчали в тряпочку, оказывается страшное давление.

И, конечно, это давление оказывают люди с золотыми сердцами, не понимающими, за каким чертом сейчас, когда все кончено, родителям приспичило восстановить доброе имя ребенка и возобновить свою репутацию.

Неймется людям.

А люди не унимаются, люди, плача, хотят опрокинуть кривду, что сын употреблял зелье, люди не боятся даже эксгумации, хотя, как по мне, это избыточно экстремальный способ добиться высокопробной правды.

Шумиха вокруг этого страшного достигла апогея, когда стали обсуждать как раз эксгумацию.

Я классический агностик, я не доверяю РПЦ и не верю ни в кого и ни во что, кроме себя и своей силы воли, но я знаю, что, как только люди покушаются на потустороннее, они обрекают себя на чертовщину.

Конечно, на меня зашикали – женщины тихо, мужики – громче; безумие – это вещь ведь не только гендерная, но и статусная.

Ни эксгумацией, ни чем иным, включая обещания депутата Хинштейна «содействовать расследованию», Лешу Шимко не вернуть, боль не заглушить.

Мальчика больше нет.

Жизнь наша маргинализована до крайности, наших детей убивают, их, кажется, уже меньше, чем судмедэкспертов, депутатов, журналистов, женщин за рулем, полицейских, а те детки, что есть, все, конечно, алкаши и отбросы.


Отар Кушанашвили


Один комментарий

Оставьте комментарий



«««