Я дежурил по фельетону, который назывался “Ряд веселых изменений милого лица”. Заголовок был далеко не оригинальным, но в общем-то отражал суть дела, а ничего лучшего придумать я не мог. Ближе к полуночи мне принесли вырезку из подписной полосы. Я еще раз прочитал текст, все было в порядке, и я собрался домой.
На лестнице меня догнала запыхавшаяся курьерша:
– Вас срочно требует Мануил Григорьевич. Очень сердит.
Заместителя главного редактора, который вел номер, я застал в состоянии крайнего смятения. Он сидел в кресле, обхватив голову руками, и пристально смотрел на стену, где на деревянных панелях светились лампочками все четыре подписанные полосы.
– Что ты наделал! – крикнул он, чуть ли не с кулаками кидаясь мне на встречу. – Посмотри на вторую полосу!
Вторая полоса, к моему удивлению, открывалась некрологом. В траурной рамке чернели слова: “Лев Захарович Мехлис”. Под некрологом фотография: Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов и другие руководители партии и правительства скорбно стоят в почетном карауле у открытого гроба, откуда выглядывает лицо усопшего. А еще ниже, словно подпись под траурным клише, набранный крупным кеглем заголовок фельетона: “Ряд веселых изменений милого лица”.
– Умер уважаемый человек, бывший редактор “Правды”, любимец товарища Сталина (шел 53-й год, заметьте!) мы же выходим с издевательской подписью! Куда ты смотрел? – все больше распалялся зам. редактора.
– Никуда я не смотрел. Я даже не знал, что кто-то умер. Ведь мне носили вырезку из полосы с фельетоном, а какие материалы стоят вокруг, я не видел. А полосы, вот они, висят в вашем кабинете с самого утра.
– Так ты хочешь сказать, что это я прошляпил? (А кто же еще? – подумал я). Ты еще скажешь, что этот дурацкий заголовок сочинил я, а не ты. Тебе-то что? А меня завтра в ЦК, к Маленкову, к Суслову.
Мне стало жаль Мануила Григорьевича, в сущности, доброго человека, я попробовал его утешить:
– Может, обойдется. Рядом с некрологом любой заголовок выглядит несуразно. Поставьте под ним заголовок нашей передовой: “Активно вывозить удобрения на поля” или кинообозрения: “Хороший актер снимается в плохом кино”…
– Не юродствуй! Это на редколлегии объяснишь, почему под некрологом ты придумал такой паршивый заголовок.
Назавтра ни жив ни мертв я пришел на редколлегию. Конечно, чтобы избежать скандала и всяких пересудов, не захотят снимать зам. главного большой газеты. Куда проще прогнать беззащитного фельетониста и доложить наверх, что меры приняты. Еще больше я оробел, когда увидел, что кресло зам. редактора пусто. Наверняка он уже в ЦК, а там Маленков с Сусловым дружно мылят ему шею.
Весь день я не вставал из-за письменного стола, ждал неприятных звонков, вызова на ковер. Телефон молчал. Вечером позвонил Мануил Григорьевич:
– Какие новости? – спросил он почти дружеским тоном, видимо, остыв.
– Новостей нет, – доложил я. – Все тихо.
– Ну и ладненько. Самое главное – пережить первый день. В первый день – гром и молния, во второй – только гром, на третий – ни грома, ни молнии. А дальше всякие накладки воспринимаются, как курьез. У меня поднялось давление, вот лежу.
Через неделю он выздоровел и вышел на работу. Ни о чем он меня не спрашивал, при встрече мы хитро улыбались друг другу, как заговорщики, хранящие тайну, неведомую другим. Все было спокойно.
Аукнулось через полгода. Разбирая текущую почту, я вскрыл очередной конверт. Из него выпала заляпанная жиром газетная страница с тем злополучным фельетоном и некрологом. Тут же была записка:
“Дорогая редакция! Пишет вам солдат Виталий Полуянец. Был я дома в краткосрочном отпуске, а когда возвращался в часть, мать пожарила мне на дорогу курицу. От нечего делать стал читать газету, в которую курица была завернута. И тут обратил внимание на материал о похоронах тов. Мехлиса. А подпись вы дали такую: “Ряд веселых изменений милого лица”. Но какие веселые изменения могут быть на лице покойника? Тут вы что-то недодумали. Рядовой Полуянец”.
Поскольку на нашу оплошность обратили внимание не Маленков и не Суслов, а лишь рядовой Полуянец, то никаких последствий эта история не имела. И я, и зам. главного работали в печати еще долго и благополучно вышли на пенсию, которая по тем временам называлась персональной.
Илья ШАТУНОВСКИЙ,
Главный мемуарист ИД “Новый Взгляд”.
