Я фотографирую улицу

Для фотографов Владимир СЫЧЕВ уже в семидесятые стал легендой, а его работы – вершиной фоторепортажа. Он был в гуще событий, составивших славу русского авангарда второй половины XX века. В эпоху застоя он вел фотолетопись московского нонконформистского движения, в 80-е стал за рубежом одним из самых печатаемых фотографов благодаря уникальной точности, злободневности и художественной ценности своих работ.

valentinvorobev1985.jpgСпустя тридцать лет Сычев приехал в Москву на открытие персональной экспозиции, включающей кадры убогой советской жизни, измайловских выставок, фотографии знаменитых художников-шестидесятников и многое другое. В галерее «На Вспольном» мне удалось побеседовать с Владимиром, разрываемом на части журналистами, поклонниками и начинающими фотографами.

– Владимир, как вы стали фотографом, с чего все началось?

– Началось в 65-м, когда я играл на саксофоне в студенческом театре эстрадных миниатюр при Казанском авиационном институте. Играли американский джаз. Когда мы приехали в Москву на конкурс, председателем жюри которого, кстати, был Райкин, я первый раз в жизни увидел профессиональных фотографов, которые все снимали. Мы победили, а на следующий день пришел фотограф Игорь Агафонов, кажется, из «МК». Он подошел, почему-то, ко мне, дал газету и фотографии. Меня это все очень заинтриговало.

– Фотография ваша была с саксофоном?

– И не только. Он еще фотографии футболистов мне подарил, хотя к футболу я равнодушен до сих пор. По возвращении домой я сразу купил фотоаппарат. Жил я в Казани на коротком участке между вокзалом и центральным рынком, и вся жизнь проходила перед окнами моего дома. Поэтому я сразу стал снимать на улице. Никто меня не учил, никто ничего не показывал. Никакие курсы фотографии не заканчивал. В Третьяковке есть фотография 66-го года, сделанная на казанском рынке. Я снимал город, улицу. Почему? Не знаю. Вопросам композиции, формы и другим тонкостям я научился у художников. Можно сказать, что фотографа из меня сделали художники.

moskvapoceluylubov1972.jpg
– У вас было музыкальное образование?

– Я учился в интернате в Туапсе, окончил музыкальную школу по кларнету, но музыкант я нулевой. Тем не менее, играл в студенческом театре, но фотографией увлекся мгновенно, и к концу института уже продал саксофон, купил объективы и знал, что хочу быть только фотографом. По распределению я попал на Байконур, два года отработал радиоинженером, и – в Москву.

– Кто из фотографов оказал на вас влияние?

– В 67-ом в стране отмечали 50-летие советской власти, везде проходили выставки по этому поводу. В Казани фотовыставка называлась «Волга-67». Я сдал на нее фотографии, на мой взгляд, хорошие, но они были отвергнуты. Когда все призы раздали, я подошел к Виктору Резникову, председателю жюри, и показал ему свои фотографии. Он спросил, почему их не было на выставке, я ответил, что не пропустили. Тогда было все очень просто. Можно было снимать пейзажи, колхозников, обнаженную натуру, но улицу нельзя было. А я снимал только улицу, мне это нравилось.

После той выставки я стал общаться с Резниковым, ездил к нему в Москву два раза в год показывать фотографии, отчитывался за шесть месяцев. Он работал в журнале «Советский Союз». Мы с ним встречались у его друга, художника Анатолия Крынского (сейчас он в Нью-Йорке), на Самотечной. Крынский меня познакомил с Воробьевым, который потом участвовал в бульдозерной выставке. Сейчас он живет в Париже, как и я. А Резников был мой настоящий учитель, он мне очень помог тем, что сразу меня обнадежил, сказав, что мои фотографии – хорошие, несмотря на то, что никуда не прошли.

Мы с ним дружили до моего переезда в Москву в 72-м году, а два года спустя я начал устраивать выставки, на которые, в основном, приходили иностранцы. Резников принадлежал к той части советской элиты, которая боялась встреч с иностранцами, и он перестал ко мне ходить. Потом я попал во Францию, познакомился там со всеми фотографами, которые сами меня нашли после публикаций. (Извинившись, Сычев отвечает на телефонный звонок – журналисты пытаются договориться об интервью. Мэтр краток: «Да, я на Вспольном. Буду еще час, потом еду на Винзавод. Завтра точно не буду, в понедельник уезжаю. Если хотите, минут 15 еще, дольше не обещаю, не могу сидеть здесь долго. Все, давайте!»)

В Москве я был профессиональным фотографом, состоял в Горкоме графиков, где был отдел фотографов. Горком по своему уставу объединял всех людей, работающих в издательствах, там были даже ретушеры. В советские времена нужно ведь было состоять на работе! И ею был не Союз художников и не Союз журналистов, а Горком художников-графиков, не идеологическая, а профсоюзная организация. Когда состоялась бульдозерная выставка, я был арестован, и сидел с Сашей Рабиным, его вот уже нет… (пауза)

– Это сын Оскара Рабина?

– Да, сын Рабина. Я последний живой, сидевший за бульдозерную выставку. Задержали тогда многих, а судили пятерых – Оскара Рабина, Женю Рухина, Эльскую, Сашу Рабина и меня. Нас двоих, как самых молодых, посадили на 15 суток, остальных отпустили, оштрафовав на 20 рублей. После бульдозерной выставки были мелкие неприятности. Владимир Ащеулов, который был честный и порядочный человек, вызвал меня в начале 75-го года и при всех сказал: «КГБ дал указание тебя выгнать. Тебя тогда сошлют, как тунеядца, за 101-й километр. Но если ты мне к концу года принесешь печатные работы, я тебя не выгоню. Но свою голову вместо твоей подставлять не буду».

Часть людей перестала давать мне работу – заказы на иллюстрации, часть продолжала давать, но не подписывая. Меня спасли несколько людей: Илья Глазунов, Стас Намин и Валерий Дудаков. Последний был главным художником фирмы «Мелодия», я у него оформлял пластинки. У Намина была первая рок-группа, он ходил ко мне на выставки, ничего и никого не боялся – внук Микояна. А Глазунов поставил мою фамилию в книжке, где на обложке был профиль Ивана Грозного, он там топором что-то рубит. Опубликованное я принес в конце года Ащеулову, он сказал, что все в порядке.

– А когда вы уезжали, какой был основной мотив?

– Любопытство. Только! Всем, кто говорит, что уехал по политическим мотивам, я говорю: «Вы врете». Потому что по политическим мотивам люди остаются в стране.

– Скажите, Владимир, когда вы наводите на людей объектив – какой бывает их реакция?

(достает фотоаппарат) Видите? Я не зря заклеиваю все блестящие места. Это не привлекает. Фотоаппарат кажется старым, и люди не обращают внимания. Потом, я наводил всегда мгновенно. Дома тренировался, крутил объектив, потом смотрел – резко, не резко, пробовал много раз, до тех пор, пока во все стороны не получалось резко. Много месяцев ушло на тренировку! Зато потом я выходил и стрелял, как ковбой. Если вы снимаете быстро, люди не понимают, что вы фотографируете. Я взмахиваю аппаратом, нажимаю и иду дальше, не останавливаясь. Подумаешь, что-то там взмахнулось. Я не делаю на улице десять фотографий одного и того же. Но если особо острая ситуация, тогда я останавливаюсь, и мне плевать.

– Вы в 90-е годы приезжали в Россию?

– Первые десять лет я был беженец без гражданства и в СССР приезжать не мог. Когда мы уезжали, надо было платить 750 рублей за отказ от советского гражданства, и мы уезжали без документов. По Европе можно было ездить с беженским паспортом без визы, но в Америку нужна была виза. Несмотря на мой беженский документ, американская виза у меня была всегда на пять лет, потому что там знали, что я хороший фотограф. В 80-м году я был самый печатаемый фотограф мира. Paris Match напечатал два номера – сорок пять страниц, за ним Stern пятьдесят страниц, Life, Time, все журналы мира, в каждой стране. Итальянский журнал Oggi пять номеров посвятил моим фотографиям, уж страниц я не считал. Проблем с визами не было. Но, несмотря на это, когда я попросил где-то в конце 88-го года визу в Индию, мне отказали. Я им говорю: смотрите, американская виза на пять лет, чего вы боитесь? Американцы не боялись, а индусы испугались, что я у них останусь. Вот такие смешные вещи.

– Расскажите, что вы видели во время событий 91-93-х годов, когда приезжали в Москву?

– В 93-м в Останкино меня прострелили. Я поехал туда к девяти вечера, а в 9.40 уже лежал в Институте Склифосовского с простреленной ногой. Лежу, шевелю ею, понимаю, что с костью ничего страшного, важные вены не задеты, и говорю: «Доктор, скажите любопытному фотографу, как у вас тут?» А он говорит: «Прошло два с половиной часа, у меня уже 128 трупов и 400 раненых». Это еще до взятия Белого Дома, только из Останкино и только в одной больнице. В тот вечер убили пять фотографов и одного оператора, иностранцев. Здесь мало об этом говорили. А в 91-м было все спокойно, там только эти трое, которые сами на танк полезли, не знаю, зачем.

– В официальных данных говорилось «всего» о 130 жертвах за все дни.

– В 93-м полторы тысячи погибших было в одном Белом Доме, потому что стреляли из танков, из пулеметов, изо всего. «Кровь катилася рекой», как там одни стихи написали. Меня в ту же ночь погрузили в самолет и увезли вместе с оператором Иваном Скопаном, он чех с французским паспортом. Его пытались спасти, но в самолете он умер. Его напарнику, корреспонденту 1-го французского канала Патрику Бура, повезло. Когда стали стрелять и все упали, пули пошли в оператора, а его чуть-чуть только проскользнуло по руке. Но потом он поехал на войну в Персидском заливе, и его там раздавило американским танком. (Задумчиво) Такие вот дела бывают.

– Что вы думаете о цифровой фотографии?

– Десять лет назад цифра была очень плохая, и сравнивать ее с пленкой было нельзя. Но та цифра, которая вышла полгода назад, уже на уровне пленки. У меня сейчас фотоаппарат 20 миллионов (пикселей) и полный формат. Это не фотоаппарат – это компьютер. Посмотрим, что еще придумают.

– А что будет с пленкой? Ее ждет что-то интересное?

– Я снимаю уже больше года на цифру, но у меня еще не проявленных штук 30 пленок лежит, черно-белых. Цифра гораздо удобнее, потому что не надо проявлять, не надо печатать, не надо смотреть, а потом сканировать. Все, что висит здесь и в Третьяковке, напечатано на принтере! Сейчас бумага настолько хорошая, а краски такие долговечные, что трудно отличить от настоящих старых тиражей.

– Ваш архив насчитывает тысячи фотографий. Как вам удалось его вывезти из СССР?

– Иностранцы. На мои выставки каждую неделю ходили по два-три посла. И не только ко мне – к Рабину и другим. Тогда было шесть-семь квартир, таких как моя, например, у Людмилы Кузнецовой, у Колодзей. Попросил – да и вывезли. И коллекцию мою, включая негативы, точно так же вывезли. На дружеских основах. Это не была коммерция, они за это ничего не брали.

– Вы себя считаете русским или французским художником?

– Я родился в Казани. В пятилетнем возрасте уехал на Кавказ, в деревню, проучился всю школу в Туапсе. Потом вернулся к матери в Казань, пять лет отучился в институте, потом Средняя Азия два года, потом пять лет Москва, потом Франция. Во Франции я – русский. Мне смешно говорить, что я француз. Но я уехал отсюда – и я уже не русский. Да, есть друзья, художники, которые меня помнят и любят. А моя мечта – жить в Мексике. Там и шуба не нужна. Мне очень нравится Мексика, и страна, и ее художественная жизнь. Троцкому тоже нравилось! Единственно, там сейчас опасно, людей воруют за выкуп. Воруют крестьянина, у которого сын работает в Америке, привязывают к дереву и держат, пока сын выкуп не привезет. Крестьянина!

– А кто же вас будет выкупать?

– Никто. Меня не надо выкупать. Пусть убивают! Когда ни умирать – все день терять.

Фото В. СЫЧЕВА.

 


Георгий Аветисов

Музыкант, литератор, фотограф. В составе подпольной группы «Рикки-Тикки-Тави» сокрушал устои советской эстрады виртуозным исполнением в бешеном темпе джаз-роковых риффов на 13/8. Увлечение Индией и трансцендентальной медитацией чуть не довело Георгия до цугундера, но вовремя наступившая перестройка захлестнула артиста обилием творческих инициатив.

Оставьте комментарий

Также в этом номере:

«Крайслер» – ненадежный партнер?
Oasis берет паузу
Остров сокровищ
«Ласковый май»: педагогическая поэма
сидишки
Куда Михалок вырулит дальше?
Субкультурный диалог
Коротко


««« »»»