Семья и рождаемость в «Третьей империи»

Оптимизм неистребим, а потому жанр утопии, хоть и воспринимается сегодня как нечто глубоко архаическое, однако же, жив и здоров. Недавно увидела свет книга замечательного политолога Михаила ЮРЬЕВА «Третья империя, или Россия, которая должна быть», где речь идет о том, какой могла бы быть наша страна в середине ХХI века. «Все, что написано в этой книге, на мой взгляд, – лучшее будущее, которое может быть у нашей страны. Потому что в этом будущем государство, став могущественным и великим, не лезет в личную жизнь гражданина, ценит уникальность каждого народа и не мешает проявлению уникальных качеств любого человека», – написал о своей работе сам автор. Насколько мечты Юрьева соответствуют чаяниям большинства, каждый читатель может решить сам, ознакомившись с некоторыми цитатами из упомянутого труда.

Банальная фраза о том, что семья есть ячейка общества, к современной России относится в полной мере. Само слово «семья» понимается там весьма консервативно – союз мужчины и женщины (или мужчины и нескольких женщин – у тех народов, у которых традиция и семейное законодательство разрешают полигамию), включающий совместное проживание и общее имущество и зарегистрированный государством. То, что называется у нас гражданским браком, то есть совместное проживание без официальной регистрации, а тем более однополые браки, в Империи семьей не считается. Еще в начале нашего века в России, как и у нас, и в Европе (у нас и по сию пору), тенденция была обратной – количество зарегистрированных браков падало, и грань между ними и гражданскими браками, как и браками нетрадиционными, в общественном сознании стиралась.

Но это внешняя сторона процесса – сутью же его было то, что даже традиционный брак стал восприниматься как рационалистически выбранное совместное удобство, а не как сакральный союз. Те же тенденции имели место и в ситуации с рождаемостью – росло число тех женщин, кто принял сознательное решение не иметь детей, и в еще большей степени тех, кто решил ограничиться одним ребенком, что не обеспечивало воспроизводства населения. Если бы не те женщины, которые рожали незапланированно, на что по разным причинам рассчитывать глупо, то убыль населения была бы еще гораздо больше.

Когда общество всерьез озаботилось этой проблемой (с середины первого десятилетия XXI века), все предложения по исправлению ситуации и последующие действия сводились к одному – социально-экономическому поощрению рождаемости (финансовому, жилищному и т.п.), что не давало и не могло дать значимого результата. Дело в том, что положительно повлиять эти меры в принципе могли только на тех, кто сознательно хотел ребенка (второго ребенка, третьего и т.д.), но не мог себе этого позволить по материальным причинам. Но таких было меньшинство – а большинство женщин просто не понимало, для чего надо иметь более одного ребенка, даже если материально это и не проблема. Ведь это означает продолжительные физические мучения в период беременности и родов, потерю массы времени и сил впоследствии, испорченную фигуру и, соответственно, перспективу сексуальной жизни, снижение шансов повторно выйти замуж – зачем, когда один ребенок уже есть и инстинкт и общественная норма, таким образом, удовлетворены? Ведь смысл жизни в удовольствиях, вот и государство прямо говорит, что главное – чтобы люди жили богато и счастливо. Так к чему еще дети? Поэтому статистика однозначно показывала, что в наиболее зажиточных регионах России (а дифференциация была весьма велика) рождаемость не самая высокая, а скорее самая низкая, и наоборот. Все это видели, но совершенно не представляли, что еще, кроме пособия и квартир, можно сделать для решения этого вопроса в деидеологизированном обществе. Но когда вернулась идеократия, все стало на свои места.

Начиная со времен реформ Гавриила Великого российское государство повело решительную борьбу с описанными тенденциями сразу на нескольких фронтах. Все возможности официальной пропаганды (школы, государственные вузы, государственное телевидение) и одновременно церковной проповеди были сориентированы на одно: брак и дети – это и священная обязанность, и благо, а все остальное – мерзость. Одновременно только что созданная служба социальной инженерии (ныне – имперская служба социального обустройства) наступала с другой стороны – не пропаганды, а моды. Все наиболее популярные певцы и певицы, актеры и актрисы, спортсмены и телеведущие, как и другие культовые персонажи, начали вдруг обзаводиться образцовыми семьями, а поп-дивы, еще вчера говорившие в интервью, что беременность портит фигуру, срочно забеременели и стали щебетать, что женское счастье заключается именно в этом. (А как иначе, когда спецагент имперской службы поговорил с тобой и предупредил, что тебя не только перестанут показывать в кино и по телевизору, если не сделаешь, что тебе говорят, но и давно закрытое уголовное дело о покупке краденого автомобиля с перебитыми номерами легко можно реанимировать.) Вдруг оказалось, что все главные секс-символы страны – 30-летние женщины с двумя-тремя детьми, а не бездетные девушки и мужчины, являющиеся подчеркнуто добропорядочными семьянинами, а не юными (или не очень) плейбоями. Даже на календарях и других подобного рода картинках стало доминировать изображение красавицы с малышом или семейной пары. Как-то незаметно стало считаться неприличным сожительствовать без регистрации брака – даже те, кто все же так живут, перестали говорить об этом на людях. Появляться в обществе не со своим супругом или супругой также стало не принято. А уж представить себе прилюдное признание в гомосексуализме и вовсе невозможно – а ведь еще полвека назад это было столь же распространено в России, как и у нас.

Постепенно стало общепринятым, что иметь менее трех детей постыдно, а более трех – престижно; и что воспитывать усыновленных детей не эксцентричный каприз и не субститут своим детям при бесплодии, а очень уважаемо и опять же престижно. Это проявляется, как и отношение к браку, в социальном статусе человека в круге его общения: куда его приглашают (кстати, в высшем обществе на торжественные мероприятия и приемы несемейных и бездетных вообще почти никогда не приглашают); делегируют ли в руководство общественных организаций – разного рода общественных советов, благотворительных комитетов, профессиональных обществ; насколько уважают и готовы иметь с ним дело коллеги. Еще более важно для повседневной жизни обычного человека, что зависит от его семейного положения, – насколько уважают и просто готовы общаться с ним соседи по дому и прихожане церкви, куда он ходит. Но давление социума в этих вопросах не ограничивается отношением соседей или светского общества, оно проявляется и в материальных делах. Например, любой кредит, не являющийся обеспеченным с большим запасом, холостяку или незамужней обычно не дадут, как и семье без трех детей. То же и с получением выгодных подрядов, как и с продвижением на высокие корпоративные должности. Причем это не требование закона или позиция государства – это уже стало частью корпоративной философии финансовых институтов и вообще бизнеса. Считается, что отсутствие семьи и нескольких детей есть признак устремленности человека к жизненным удовольствиям и плотским радостям – а это как минимум легковесность и несерьезность, делающие его нежелательным работником или контрагентом в бизнесе. Банки и корпорации поэтому предпочитают заключать договоры займа или контракты не с индивидуальным предпринимателем, а с семьей, считая это более надежным; для того чтобы сделать это возможным, в российском Гражданском кодексе в 2026 году перечень шести типов субъектов хозяйственных отношений (ПБОЮЛ, ИЧП, ПТ, ООО, ЗАО, ПАО) был дополнен СБОЮЛ (семья без образования юридического лица) и СЧП (семейное частное предприятие). И хотя все эти процессы вне всякого сомнения вначале были инициированы государством, в лице службы социального обустройства, ныне они превратились в самоподдерживающие общественные представления.

Еще несколько слов об обычаях русских в сфере семьи и детей. Аборты строго запрещены, как и многие противозачаточные средства. Точнее, никакого отдельного запрета или статьи в Уголовном кодексе нет – просто по Конституции плод становится человеком не в момент рождения, а после первого деления оплодотворенной яйцеклетки, то есть практически с зачатия. Поэтому механический, химический или гормональный аборт, как и использование противозачаточных средств, действующих после начала деления оплодотворенной яйцеклетки, автоматически квалифицируются как убийства, причем с отягчающими обстоятельствами (ст. 106-ж УК РИ – «убийство не рожденного либо новорожденного ребенка»). Нет в России и бесконечных дискуссий о том, должны ли разделять вину за аборт, с одной стороны, врач, а с другой – отец уничтоженного зародыша: в соответствии с общей частью российского Уголовного кодекса врач автоматически виновен в соучастии в убийстве, а отец, если он оказывал давление на женщину, хотя бы и чисто моральное, – в подстрекательстве к убийству, а если организовал аборт, то и в соучастии.

Что касается брака, то в России считается, что жениться надо по любви – брак по расчету не то что бы очень сильно осуждается (хотя, безусловно, осуждается), но считается неполноценным; поэтому брачные контракты встречаются, но редко, и заключившие их изо всех сил скрывают этот факт. Вообще ролевые установки мужчин и женщин в Империи более традиционно-архаические, чем у нас: по гражданским и политическим правам женщины, разумеется, не отличаются от мужчин, но, если можно так выразиться, с ними «не смешиваются». То есть женщину воспринимают в первую очередь как женщину: пропускают вперед, уступают место, не используют в ее присутствии грубых выражений, кем бы она ни была – хоть бомжихой, хоть владельцем большой корпорации… И эти ролевые установки действуют в сфере не только публичного поведения, но и внутри семьи (не всегда, но достаточно часто), что сильно способствует ее упрочению.

Русские считали и считают, что широкое распространение публичного освещения секса в общественной жизни во второй половине XX века стало сознательным шагом закулисных стратегических правителей западной цивилизации, призванным именно снизить либидо своего населения, чтобы тем самым снизить рождаемость и отвести угрозу перенаселения, которая тогда казалась актуальной. Более того, по мнению русских, эта цель и была достигнута в Европе и среди белого населения США – что в реальности, однако, привело к началу существенных сдвигов в этническом составе. А когда стало понятно, что цель эта ложная, но в одночасье развернуть такие вещи на 180 градусов невозможно, то Запад начал экспортировать публичное освещение секса в другие страны, чтобы они не оказались в лучшем положении, чем он сам. Кстати, и широкое распространение гомосексуализма с этой позиции объясняется преимущественно тем же, а не смягчением нравов и ростом феминистических настроений, как принято думать у нас. Это понимание русских философов разделялось тогдашними и последующими российскими правителями. Тем более что в отличие от своих предшественников они были верующими, а Русская Церковь стояла в этом вопросе на еще более жестких позициях (она считает публичное муссирование темы секса происками Сатаны).

Помимо изложенных выше действий по реализации Закона «Об общественной нравственности» были приняты радикальные меры в школах: не только исчезли без следа так называемые уроки полового воспитания, но и учителя получили новые жесткие установки на этот счет. Само школьное образование стало полностью раздельным – это усиливает чувство тайны противоположного пола: все школы России ныне либо мужские, либо женские. Причем речь не идет о пуританстве – та тайна, о которой идет речь, остается и тогда, когда в стране можно достать порножурнал или попасть в стрип-клуб; лишь бы это было труднодоступно и оставалось в сфере запретного и непроизносимого вслух – потому власти и не пытаются все это полностью запретить. Думаю, что возвращение секса в сферу непроизносимого дало не меньший вклад в укрепление семьи и увеличение рождаемости, которое началось в России с конца первого десятилетия XXI века, чем все описанные выше меры. А то, что самого секса, в отличие от разговоров о нем, стало не меньше, а больше, нисколько не противоречило реальным целям власти. Ведь Третья Империя, в отличие от Второй (там утверждалось, что «секса в СССР нет»), не является тоталитарно-ханжеской – ей важно лишь утвердить православные ценности в общественной жизни, укрепить семью и обеспечить высокую рождаемость, а личная жизнь граждан ее нисколько не интересует.

P.S.

Бывает, читаешь мысли, изложенные неглупым человеком, и диву даешься: до чего же он порой заблуждается, когда выходит за пределы своей компетенции. А все «женское» (в том числе проблема рождаемости) по определению находится за рамками мужской компетенции. Поэтому, когда герой утопии объясняет, что беременные телеведущие и отсутствие обнаженных девушек на рекламных щитах и есть секрет решения демографической проблемы, делается грустно…

Создается ощущение, что для Юрьева женщина – обезьяна, которая способна лишь тупо копировать поведение социально продвинутой самки. Иными словами, существо без мозга, готовое к тому же беспрестанно предаваться распутству.

Разделяет Юрьев и другой весьма спорный тезис, согласно которому населения должно быть много, семья – крепкой, а детей – чем больше, тем лучше. Удивляет, что даже самые умные люди (а Юрьев, безусловно, «best of the best») не задумываются, что растить маленького человека – нелегкий труд, требующий наличия определенных способностей и профессиональных навыков. N.B. Чтобы стать учителем, нужно получить соответствующее образование да еще доказать, что ты не сумасшедший и не извращенец. Чтобы усыновить ребенка, нужно собрать уйму документов и доказать свою «профпригодность». А чтобы стать родителем – то есть получить неограниченную власть над крошечным существом, полностью от тебя зависимым, – не надо вообще ничего. Может быть, оттого человечество где было тысячи лет тому назад, там и осталось, ибо мы отличаемся от жителей древности лишь тем, что живем в мире других вещей; проблемы же наши остались точно такими. В чем легко убедиться, ознакомившись с Ветхим Заветом или другой подобной литературой. Ограничение права рожать – вот что могло бы стать темой для подобной утопии. Ведь ни среднестатистическая семья, ни государство не способны вырастить «правильного» человека. Такого, который, оценив себя адекватно и по достоинству, мог бы прожить долгую счастливую жизнь, не отравив ее ни себе, ни другим. Оставлен без внимания и другой, влияющий на рождаемость параметр, – качество жизни. Не материальное, разумеется, а морально-нравственное. Ведь коэффициент счастья неразрывно связан с воспроизводством: отчего животные в неволе не размножаются? Они несчастны. Хотя еды вдоволь, и будущее обеспечено, и партнер есть (точно по Юрьеву – без возможности замены), а «качества жизни» нет. И даже если весь зоопарк завесить фотографиями беременных зверей, ставить перед их изображениями самые большие миски и всячески восхищаться готовящимися рожать, животные не станут плодиться.

Но это даже самому умному политологу, увы, не понять.

Марина ЛЕСКО.

P.P.S.

Начать надо с того, что к решению демографической проблемы ни отрывки из книги Юрьева, ни сама книга не имеют никакого отношения. Такая проблема здесь просто не поднимается.

Описанное Михаилом Юрьевым государство – православная идеократия. То есть вся власть там принадлежит истино верующим – православным людям. И большинство населения также является людьми православными. Культурные и социальные нормы, которые это государство генерирует и которые добровольно принимают все его жители, соответствуют православным нормам.

Что касается пресловутой демографии, то не в ней дело, а в воспроизводстве человечества как биологического вида. Воспроизводство животных обеспечивается инстинктом продолжения рода, который у человека известным образом притуплен. Его отсутствие компенсируется культурой, обычаем, основанным на ценностях, по сути религиозных. А разрушение этих «традиционных» норм и означает отказ человечества от воспроизводства себя как вида, проще говоря, его самоубийство. Или, как минимум, смерть тех цивилизационных укладов у тех народов, которые от этих норм отказываются.

Культурные нормы и нравственные ориентиры вымирающего общества представляют интерес только для представителей внеземной цивилизации, которые будут изучать все это хозяйство. Для ныне живущих практического интереса они не представляют, и обсуждать здесь нечего. Достаточно понаблюдать, как так называемые постхристианские цивилизации, именно потому, что они перестали быть христианскими, потихонечку накладывают на себя руки.

Книга Юрьева, безусловно, утопия. Причем, возможно, первая в истории России настоящая детально и всесторонне проработанная утопия. Она не претендует на то, чтобы считаться идеальной системой. Это попытка выстроить реально возможную конструкцию на основе реально существующих архетипов, традиций, фундаментальных особенностей национальной психологии и культуры, при которых страна действительно могла бы выглядеть так, как она описана Юрьевым. Его утопия – сословная империя, при этом принципиально важно: выбор сословия – абсолютно добровольный. Любой человек, находящийся в дееспособном возрасте, может в любой момент покинуть свое сословие и перейти в другое.

Образ жизни представителей тех или иных сословий соответствует обязательствам, которые берут на себя люди, входящие в различные сословия. Самое свободное от обязательств сословие – земщина. И у него нет политических прав. Оно не занимается прямым управлением государством, делегируя свою политическую власть другому сословию и освобождая себя при этом от соответствующих обязательств. В том числе и от обязательств в области норм поведения. А, например, опричники добровольно берут на себя обязательства, связанные с самоограничением. За это они получают право осуществлять всю политическую власть в стране. При этом они обязаны быть готовыми отдать свою жизнь за империю, чего не обязаны делать представители никакого другого сословия. Опричники, как правило, не создают семей. Но не потому, что им запрещено, а потому, что люди служилые, как считается, не могут себя связывать семейными обязательствами – это было бы безответственно по отношению к семье. Эти люди обязаны в любой момент пожертвовать своей жизнью ради империи.

Реально привилегированным сословием в Третьей империи является духовенство. Кстати, теперешнее духовенство уже живет по тем самым нормам, которые описаны у Юрьева и которые вызывают у некоторых представителей современной амбициозной гедонистической городской тусовки совершенно нечеловеческое изумление. Причем духовенство не только сейчас так живет, но и жило раньше и будет жить всегда, и оно не видит в этом никакого неудобства.

Все остальные верующие православные люди тоже не видят никакой проблемы в том образе жизни (социальной, семейной и сексуальной), который описан в книге. Для человека православного жить в стране, устройство которой как минимум не противоречит его вере и нравственным принципам, – не знаю, счастье ли это, – но это точно единственно приемлемое существование.

Третья империя, как это ни смешно, является государством патриотов. Люди в ней удовлетворены своей страной и могут ею гордиться. Она достаточно сильна для того, чтобы гарантировать всем сохранение того уклада и той цивилизации, которую они сами себе выбрали. При этом построена система, при которой насилие над личностью отсутствует в принципе. К земцам никто не пристает. Другое дело люди, которые занимаются культурной политикой: они, естественно, берут на себя обязательства. Но их никто не заставляет заниматься культурной политикой. То же самое опричники – их никто не заставляет брать на себя обязательства. Идти в опричнину – это их свободный выбор. Столь же свободно они могут оттуда уйти, если у них не выдерживают нервы.

Следует также отметить, что табу, которые устанавливаются в Третьей империи на определенные способы публичного поведения и на определенного рода литературу, не являются запретительными. Они являются ограничительными.

Просто в рамках описанной культурной и социальной нормы считается неприличным открыто демонстрировать, обсуждать, распространять определенного рода продукцию и определенного рода поведение. Вообще, с точки зрения редакций таких журналов, как Moulin Rouge, это просто выгодно, поскольку табуированное будет гораздо более востребованным. Это вопрос культурной нормы, а не императивного запрета. Интимное не должно выпячиваться, но это не значит, что оно запрещается.

На первый взгляд кому-то может показаться, что в обществе, описанном Юрьевым, не увеличится «коэффициент счастья». Но что имеется в виду под «коэффициентом счастья» – количество эндорфина, выделяемого организмом с целью приведения его в состояние кайфа? Такого рода «счастье» легко достигается применением известных органических или синтетических средств.

Разговор о «счастье», так же, как и разговор о прогрессе с религиозной точки зрения, вообще беспредметен. Это же не американская конституция. Никто никому никакого счастья не обещал. Что касается нашей гедонистической тусовки, которая от таких утопий приходит в неадекватное возбуждение (см. книгу Сорокина «День опричника»), – то с публикой, одержимой бесом, довольно трудно разговаривать на уровне ценностных и нравственных императивов.

Беса надо выгонять.

Михаил ЛЕОНТЬЕВ.

Полная версия подборки опубликована в журнале “Moulin Rouge”, апрель 2007 г. (издатель Евгений Ю.Додолев).


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Возвращение «Приёмного отца»
Новости-19-2007
Скандалы19-2007


««« »»»