Голос крови шепот воды

Любое художественное произведение рождается из реальности, как венера из пены морской. Но бывает так, что действительность превосходит любой, самый невероятный вымысел. Именно такой оказывается быль в сюжетах Игоря ВОЕВОДИНА. Была и секретная база, о которой он пишет, и русская девушка, и немецкий офицер. Была ли любовь? Кто его знает. Но призрак ее явно предстал перед внутренним оком писателя-репортера.

Май 1942 года, устье Лены, Якутия

Курт Эпфельбаум, ефрейтор Кригсмарине, ловко подсек осетра. Спиннинг гнулся, леска звенела, и капельки воды, срывавшиеся с удилища, горели, как самоцветы. Рыба не хотела умирать и ходила кругами, но человек был сильнее. В последнем рывке, в смертной тоске, в заполняющем все и вся черном ужасе, осетр подпрыгнул и яростно рванулся, мотнув головой, и человек поймал его в вовремя подставленный сачок.

– Гут! – удовлетворенно произнес Эпфельбаум и заурчал: – Паулине вар айн даме, айн даме, айн даме… айн цум пиканте даме… айн даме цум плезир!

– Цум-цум! – услышал он за своей спиной женский голос и почувствовал, как его прошиб ледяной пот: женщин здесь, в расположении секретной базы подводных лодок Третьего рейха, в Якутии, быть никак не могло. Затерянная в бесконечной, поражающей, никем не исследованной пойме, среди десятков тысяч рукавов, ручьев, проток и проливов, укрытая и от человека, и от зверя в нехоженых, блеклых от лишая, вечных, помнящих восстание ангелов, шхерах, база служила пристанищем для хищных, рыскающих подо льдами, вечно голодных подлодок рейха на их бесконечном пути – в Японию, в Азию, к черту на рога – лишь бы подальше от пыльной, суетной, склизкой от крови земли. Моряк повернулся так, что башка чуть не слетела с шеи. В пяти метрах от него стояла девушка – в штормовке поверх кухлянки, в солдатских штанах, с рюкзаком и трехлинейкой за плечами.

Курта резанули ее серо-голубые глаза – нет, не до смерти, не до увечья, лишь проступили на сердце капельки алого, да вспух неглубокий надрез.

– Вы что, немец? – еще не понимая всего ужаса своего положения, спросила девушка, – коммунист? Да?

– О, я, я, – ответил Курт и чуть передвинул запястье правой руки ближе к кинжалу, висевшему на ремне, – о, я, я…

-– Антифашист? Рабочий? – настойчиво спрашивала девушка, – из экспедиции? А что вы тут ищете, товарищ?

И тут она заметила две скрещенные руны «зиг» на петлицах. Глаза ее расширились, носик сморщился, и она захныкала, а потом заревела.

Эсесовский кинжал вспотел в ладони Эпфельбаума, и надпись «Моя честь – моя верность» навсегда отпечаталась на запястье. Но он был правильный солдат, Курт Эпфельбаум. Пролетев в прыжке эти пять метров, левой рукой схватив ее за шиворот, он занес правую руку с ножом и ударил девушку сверху вниз, по дуге, под ребра.

– Мама! – пискнула она, и дрогнула рука у ефрейтора, и отстранился с вечного венчального пути на свидание с кровью золингеновский клинок, лишь чуть царапнул кожу, прорвав кухлянку, и ослаб, и замер.

Что-то сместилось в атмосфере над поймой – в высоких белесых облаках, в невозможно синем небе. В восходящих струях чистого, сильного и свободного ветра, в ряби вод, сморщившихся, как простыня на брачном ложе, под поцелуями ветерка. В закуржавевшем в стынях мая ломком ягеле, в заледеневших колеях, в залубеневших следах, готовых растаять при первом взгляде обжигающего любовника-солнца. Высокий звук прошел над седыми шхерами, над зелеными омутами и светло-золотыми перекатами, над отвалами рыжей глины и затерялся на вершине Камня-скалы у раздела проток, над огромным, почерневшим от времен и непогод деревянным крестом, невесть кем и когда сложенным из огромных бревен, неведомо как втянутых на эту крутизну.

– Мама, – повторила девушка, – мамочка!.. – И повисла в так и не разжавшейся у ее ворота руке моряка.

Сентябрь 2006 года, Тикси, Якутия. Вечер

– Курить дай? – полувопросительно и с вызовом обратился ко мне рослый стриженный наголо якут. Музыка в единственном поселковом кабаке «Севера» била по голове огромным ватным молотом, ухала утробно и рычала уже где-то в закоулках оглушенной, оболваненной души.

– Возьми, – кивнул я на пачку «Бэнсон энд Хейджесс», лежавшую на столе.

– Не, сам дай, – якут смотрел не мигая.

– Рук нет?

Он поднес к моему лицу огромный кулак:

– Руки есть.

– Так в чем дело?

– Привычка с зоны, – откомментировал ситуацию оператор Белов, сидевший напротив, – никогда не бери со стола, бери только из рук – мало ли…

– Что – мало?! – вскипел я. – Я же разрешил!

– А может, их до меня петух какой-нибудь трогал! – спокойно произнес якут, и я молча протянул ему сигареты.

Закон есть закон.

…Шалман гудел и звенел, якут кинул мертвый якорь у нашего столика, и я решил не считать, сколько бутылок паленой водки мы сегодня опрокинем. Просто из чувства самосохранения – чтобы, вспомнив утром, не умереть.

Нет, небеса не свились, как свиток, не осыпались звезды и не сгорела земля – непонятно мне и теперь, почему я заметил ее только сейчас, хотя она сидела в «Северах» и до нашего появления. Да и не было в ней ничего, чтобы поразить навылет, – впрочем, поначалу я заметил только крупные ядра грудей под рыбацким свитером.

Было иное. К ней клеились – она отвечала. Ей наливали – она пила. Ее лапали – она спокойно отводила руки.

Но она не смешивалась с ними, как текут раздельно масло и вода.

Она была с ними, но не была одна из них.

– Что, кореш, на Немку запал? – ощерился якут, – мотри, паря, за ее и порезать могут.

Закусывали мы корюшкой – по локоть величиной, плакавшей прозрачным золотым жиром; ее можно было не жевать, а только глотать, глотать крупными ломтями, и она стекала в горло. Впрочем, вру. Конечно, вру – в горло стекала строганина из муксуна – нарубленную длинными ломтями рыбу мы макали в соль и черный перец и отрезали кривыми ножами у губ.

Дождавшись, пока она поднимется, я поспешил на крыльцо.

Тикси тонул в ледяной шуге, небеса лиловели у самых крыш пятиэтажек, и туман забивал глотку соленой ватой. О Тикси достаточно сказать только одно – там не растет ничего. Ни дерево, ни куст. И бурая глина сопок сливается с рыжьём ягеля, и вся земля имеет один цвет.

Поэт бы сказал – багряный.

А я говорю – рвотный.

– Пойдешь со мной? – спросил я ее в упор.

В Тикси выражаются просто, понятно и конкретно.

В Тикси опасно быть неправильно понятым.

Она смотрела на меня без улыбки.

Я зажимал двери плечами, и кто-то уже ломился в них изнутри и ревел.

– Пойду, – ответила она, и я перестал блокировать вход.

Какой-то кудлатый человек, вылетев из кабака, скатился по ступеням и, рухнув на четвереньки, зарычал в муках и пене.

Я не стал смотреть, блевал он или хрипел.

Потом я дрался с ее пацаном – как водится, правильным, из тех, что круче только яйца, а выше только небо. Впрочем, спасибо ему за то, что не стал дешевить – их было человек пятнадцать, и нас с Беловым бы просто размазали.

Мы уже выяснили, что сегодня она пойдет со мной, когда я услышал щелчок выкидухи.

Нож я снял перед дракой – все было по-честному, его держал Белов и по-любому не успел бы мне его перекинуть.

Похолодела спина и еще почему-то под левым соском.

– Двое в драку – третий в сраку, – отбив нож и головой отправив тщедушного пацана в угол, проговорил якут, – базара такого, чтобы писать друг дружке, не было…

Утро.

В каютке буксира типа река-море «Капитан Лепехин» двоим было тесно. Оранжевые занавески, таблица азбуки Морзе на стене. Она служила здесь радисткой. Пора было идти.

– Хочешь, заберу тебя с собой? – спросил я, и она отрицательно покачала головой. Мне показалось, даже не подумав.

– Здесь лучше? – Всё не хотел я признать поражение.

-– Да.

– Чем?

– Я – вольная. Я море люблю.

О чем было говорить еще?

И что ей было оставить на память? И нужна она ей, эта память?

Сердце томилось горячим. Я физически чувствовал, как что-то перехлестывает через край и стекает по нему. Ну, а в любви сердце остужают одним.

Я снял с пояса свой армейский нож и положил его на столик.

Тяжело стукнули ножны по плексигласу. Она вскинула глаза и полоснула меня по сердцу их холодным и светлым стилетом.

Выждав минуту, повернулась спиной, где-то покопалась и встала ко мне лицом.

На столике лежали два ножа.

Один – бывший мой. Второй – эсесовский кинжал в вороненых ножнах. Красно-бело-черным сверкнула свастика на эфесе.

– Откуда у тебя? – спросил я.

– От бабушки.

– Что ж, будут два. Знаешь, как в Средней Азии – там носят отдельно: на человека и на барана…

И вышел вон.

27 августа 1942 года, Енисейский залив, порт Диксон, СССР

Тяжелый крейсер «Адмирал Шпеер» резал волны студеного океана, иногда также расступались перед ним и легкие льды, и бежала впереди них, спасаясь от линии разлома, полоса напряжения, и чуть дыбилась и бугрилась – белая на свинцовом.

– Их либе дихь! – Глубокое контральто патефонной пластинки текло по палубе.

– Ах, Берлин, Берлин! – Капитан-подводник в ломаной фуражке повернулся к Курту Эпфельбауму. – Вы ведь берлинец? А я из Киля. Вот возьму и познакомлюсь в отпуске с этой Карлой Эйке! – И он со смехом кивнул в сторону кают-компании. – Заявлюсь к ней прямо в оперу и скажу: «Ваш голос, мадам, спасал нас посреди океана…»

Курт Эпфельбаум умер легко. Первый же снаряд береговой артиллерии угодил «Адмиралу Шпееру» ниже ватерлинии, и осколок – один маленький и горячий рваный осколочек – клюнул ефрейтора в висок.

Он упал за борт.

Снизу, из зелено-черного мрака, всплывала оглушенная взрывом нельма. Рвался вверх, разевая усатую пасть, пытаясь глотнуть воздуха, тюлень.

Было тихо, Курт не слышал ни сирены, ни ответного залпа крейсера, ни шума винтов. Он медленно опускался вниз, спиной, широко расставив руки, и вязкая красная ленточка вилась у головы, как растрепанный венок, и растворялась без следа.

Корабль прошел, и только мелкие колотые льды на поверхности застили небо ефрейтору.

– Их либе дихь! – пел кто-то внутри солдата глубоким и чистым голосом, – их либе, их либе, их либе дихь!

Курт попытался вздохнуть, и у него не получилось.

Россия. Лета. Лорелея

Игорь Воеводин по профессии журналист, по призванию репортер, а по таланту писатель. Оттого его тексты так трудно отнести к какому-то определенному жанру. Ибо, с одной стороны, это превосходно написанные рассказы, с другой – реальные истории, украшенные не столько художественным вымыслом или историческими аналогиями, сколько логикой развития повествования. Ведь в жизни сюжет не всегда обретает завершенность, а это именно то, что необходимо для реализации художественного воздействия. Воеводин – автор нескольких повестей и бессчетного количества великолепных репортажей, каждый из которых является самодостаточным произведением, равно как и любой подписанный его именем текст.

www.moulin-rouge.ru

Полная версия статьи опубликована в журнале “Moulin Rouge”, апрель 2007 г. (издатель Евгений Ю.Додолев).


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Артисты маленькие, да удаленькие
Про нефть и не только
Зона подполковника Борисова
Вечный жених Роми
Конец Вавилона?
Анна Дубровская: Другую играю собой
Возвращение «Приёмного отца»


««« »»»