Не спрашивай у рода

В последнее время суперактуален запрос на ценности рода и семьи. Есть даже Русское Общественное Движение – аббревиатуру составьте сами. Фильм «Бедные родственники» – о том, как разрубленное тело народа срастается, невзирая на все жульничества, обломы и хитрости властей, – начинает триумфальное шествие по экранам.

«Родственники» – обобщающее слово Павла Лунгина при длинном ряде однородных членов, которые наше кино выстраивает еще с насквозь фальшивой михалковской «Родни» (1982): «Мой американский дедушка» – «Американская дочь» – «Мама» – «Папа!» – «Брат (1 и 2)» – «Сестры» – «Свои». Как правильно писала Виктория Белопольская, инстинкт родства – последний, который вообще остается. Падают идеологические скрепы, исчезают интеллектуальные совпадения (поскольку интеллектуальная жизнь сходит на нет) – и правит бал дремучий, темный, древний корень: та самая родовая общность. Этот мне брат, а вон тот не брат.

Нас в последнее время усиленно призывают вспомнить родство, громко напоминают о семейных ценностях, ориентируют кино на семейные фильмы, а телевидение – на семейные же аудитории; в прессе пестро от рубрик типа «Родовое гнездо» и «Земля предков». Переориентация, в общем, в духе времени: когда никаких других ценностей нет, приходится опираться на имманентные. Нечто подобное происходит в мире зэков или военнослужащих первого года службы: все отняли, осталось происхождение. «Он мой зема, земеля». Возникает братство по этому врожденному, безличному признаку: родились на одной улице – вот и братья.

Христианство такой подход стало отвергать, едва появившись. Оставь мать и отца (чти, но оставь!) – и следуй за Мною, потому что враги человека – домашние его. Пастернак в одном из писем к сыну, жалующемуся на трудности военной службы, писал: черта ли мне в кровном родстве? Мне Фауст, трагедию о котором я сейчас перевожу, ближе тебя и любого другого члена семьи! Жестоко, согласен, и резко. Но какая-то правда за этим есть – в любом случае более светлая и смелая правда, чем уютная, пододеяльно-сундучная, затхловатая зависимость от рода, племени, корня.

Почему русские националисты абсолютизируют род – понятно. Для них ведь главное – аморализм: чтобы никакой морали вообще не было. Данный человек близок мне не потому, что я думаю, как он, или мне нравятся его сочинения, – нет: я должен любить его не рассуждая, потому что он из моего города, моего этноса. Отношения «свой – чужой» строятся в этой системе на том, что своих не выбирают. Родину надо любить не за то, что она благородна, гуманна, наводит в мире справедливость или бережет своих граждан. Родину надо любить по факту, за то, что ты здесь родился, и чем крепче она тебя сжимает в объятьях, тем экстатичней тебе положено пищать в ответ. Так меня, матушка! Ты у меня одна, с рожденья дадена, что хочешь вороти – за все ножки поцелую.

Но любопытно, что этот родовой патриотизм национального извода, при котором понятие «свой» выше понятия «пристойный», а в основе любой оценки лежат архаичные ценности (знатность, возраст, лицевой угол), – теперь постепенно распространяется и на прочие части идеологического спектра. Уже и либералы все чаще заговаривают о семейных ценностях, уже и уважение к старости считается непременной добродетелью молодости, уже и в литературе возобладал жанр семейной саги – и не только у всякого там Вересова в «Черном вороне», но у вполне мудрой Людмилы Улицкой в «Казусе Кукоцкого». Семья становится главной ячейкой общества, главной ареной борьбы, а хороший человек сегодня – прежде всего хороший семьянин. Тот, кто умеет заботиться о себе и ближних. Такой мировоззренческий поворот (а на деле – глубокий мировоззренческий кризис) понятен и логичен. У нации не осталось никаких ценностей, способных ее сплотить. Не зря сказал Альфред Кох, что у нас не один, а два народа, и ни единый из них пока не может взять верх. А что у всех общее? Правильно, семейственность и дом, на которых так легко помирить либерала с государственником. Вот веду я недавно ток-шоу о том, хороша ли семейственность в политике. Большинство левых и правых гостей сходятся на том, что порадеть родному человечку – не грех, а первый долг. Вот и помирились; хорошо, да?

И невдомек изобретателям новой общероссийской идеологии, что любить семью (родню, брата, место рождения) – так же примитивно, как любить еду, которая тоже ведь нас всех объединяет. Это все физиология, инстинкты и рефлексы низшего порядка. А начинается человек там, где эту животную природу преодолевает. Где братом ему становится чужой, за которого он готов душу положить. Где ближе Родины ему становится страна, живущая по справедливости. Где он может внимательно и трезво взглянуть на свой город – и покинуть его навсегда, потому что от этого города отлетела душа.

Впрочем, до таких высот сверхчеловечества Россия вряд ли воспарит. Что сейчас, что позже. Потому что для принятия христианства надо сначала отказаться от язычества. А чтобы стать сверхчеловеком, надо сначала стать просто человеком. У которого, в отличие от зверя, есть не только родня, самка и нора, но еще и кое-какие принципы, не сводящиеся к урчанию в животе.

Дмитрий БЫКОВ.

Редуцированная версия статьи опубликована в журнале “Компания” (главный редактор Евгений Ю.Додолев) №33 (379) за 2005 г.


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Памятнику быть!
Встреча с продолжением
Роднина на шаре
Чуждое давление


««« »»»