Юность и кошка

Рубрики: [Фейсбук]  

Между моей веселой юностью и каким-то другим, скучным возрастом — прошла кошка.

До известного момента человек устроен так, что он на все готов, лишь бы быть влюбленным в кого-нибудь, и не так уж важно — взаимно ли это.

Больше того, если и не взаимно, так даже лучше: страдание — оно как Калужская или Тульская область легкой весной, оно открывает такие просторы, такие холмы до горизонта, что только в путь. И можно сочинять километровые письма, полные то надежд, то упреков, можно ревновать, придумывая мучительные пустяки о незнакомых гражданах, которые сделались вдруг страшными врагами, поскольку предположительно легли с кем-то в койку, можно день за днем ругаться со своим предметом Бог знает о чем, ругаться принципиально и яростно, и все-таки за него, за этот предмет, крепко держаться, это ж судьба. А потом прошел год — глядишь, и уже новая зазноба, новая судьба, а что делил с прежней — какая разница, поехали дальше, там, в этом «дальше» — еще веселей.

И кажется человеку, что эта страстная пляска рук, глаз, всех прочих органов, юбок, бутылок, билетов в кино и билетов на самолет — всего лишь на свидание, но за тысячу километров, и бумажных писем, а потом и электронных, но заботливо распечатанных кем-то, ведь своего компьютера нет, а потом простыней разговоров с забытого мэссенджера icq, и долгожданных встреч на вокзалах, в аэропортах, в давно закрытых ресторанах, где дым можно рубить топором, ведь это прошлое, а в прошлом можно курить, и на съемных дешевых квартирах, Тверская улица — пятьсот долларов, ведь это прошлое, а в прошлом дорого не берут, — и кажется человеку, что так и должно быть, что это его любовное полыхание — такое же естественное свойство организма, как и потребность выпить в закуренном тумане свои то ли десять, то ли двенадцать бокалов, а потом, пошатываясь, выбраться в пять утра на холод, под ветер, и требовательно вытянуть руку — это, повторяю, прошлое, тут нет ваших дурацких такси в телефоне, тут просто ловят и едут, — а к полудню проснуться и пойти за пивом.

Так и должно быть.

Но так не будет.

Потому что сама эта природная склонность юности постоянно приспосабливать свое существование к чужому, и искать в нем, чужом, для себя знаки и рифмы, приглашения и намеки, и этим жить, в это верить и ужасно по этому поводу волноваться, — она исчезает, она выпадает как волосы, выпадает и падает на пол, и ее уже не подберешь, как не вытянешь руку на обочине, не вспомнишь пароль от icq, не закуришь за столиком, да и по двенадцатой уже не выпьешь, а если и выпьешь, то крепко пожалеешь об этом, и, уж конечно, не снимешь за пятьсот долларов квартиру на Тверской, и никого туда, значит, не приведешь — с большой сумкой, срочно брошенной в угол, на неустойчивых звонких каблуках, ведь это прошлое, и тут никто не носит белые кроссовки.

Я сказал: до известного момента человек устроен так, что он на все готов.

Но что же это за момент, если уж его можно назвать известным?

Вообще-то он предпочитает остаться незамеченным. Когда одни волосы падают, а другие седеют — они тоже не склонны громко сообщать нам об этом.

Юность откланивается, как ночной собутыльник уходит из вашего дома, когда вы задремали, сползая с кресла, — тихо прикрыв дверь.

И ничего как будто бы не изменилось, ничего не произошло, — но когда вы просыпаетесь в этой вашей следующей жизни — той, что поскучнее, — у вас затекли ноги и давит шея, и вы пытаетесь оживить их, вы озабочены ими, але, нога, але, шея, але, платеж-кредит, и никакие намеки и знаки чужого существования вас уже не тревожат, они, конечно, манящие, но когда-нибудь позже, на той неделе, потом.

А я перестал быть на все готов, когда пришла кошка.

Мы сидели и ссорились весь вечер с моей, как мне казалось, зазнобой — я же привык, что все время знаки, любовные драки, все время судьба.

И когда выпито было через край, когда официанты устали, и все скатерти, кроме нашей, были свернуты, а стулья — сдвинуты, — мы, наконец, помирились, и сквозь дождь и темноту поехали в ее строгую девичью квартиру, ничего лишнего. Она — и вторая она, но с хвостом.

Мы вошли — и, когда следовало уже переходить ко всему тому, чего стоит ждать, если вы долго ссорились, а потом помирились с вашим предметом, — я вдруг спросил ее, нельзя ли выставить кошку на кухню до утра.

Годы, километры и литры шли и текли для меня в мире, где мне было глубоко безразлично, не прыгнет ли мне кто-то на голову в самый неудобный момент, — и неожиданно случилось так, что меня этот глупый вопрос заинтересовал.

И, конечно, зазноба моя с вызовом ответила, что ограничивать кошку в свободе прыжка — это почти то же самое, что запереть на кухне ее.

На этом месте я должен был начать спорить, сопротивляться, хватать зверя за хвост, хватать ее — и вот так, в бессмысленной и нетрезвой борьбе, наступило бы недолгое счастье.

Но получилось иначе.

Я недовольно задумался. Вздохнул.

Как оказалось, в моей жизни наступил тот самый известный момент.

— Слушай, давай я лучше пойду, — сказал я.

И ушел.

А от меня — в ту же ночь, из той же квартиры, но без скандала, а тихо прикрыв за собой дверь, — ушла моя юность.

И каждый раз, когда я вспоминаю ее, мне хочется побыть собой-прежним, мне хочется нежно сказать ей: милая, прыгни мне на голову! Разломай мою тишину каблуками. Наливай по двенадцатой. Я на все готов.

Но я не готов.

 

 

 


Дмитрий Ольшанский


Оставьте комментарий



««« »»»