ОЛЕГ ЯНКОВСКИЙ. ВЕЧНЫЙ ПОЛЕТ

За три недели до открытия XI Открытого Российского кинофестиваля мы публикуем беседу Андрея ВАНДЕНКО с Президентом-Основателем “Кинотавра”, легендарным актером, sex-символом отечественного кинематографа, отцом знаменитого клип-maker’а Филиппа ЯНКОВСКОГО, свекром Оксаны ФАНДЕРЫ, супругом Людмилы ЗОРИНОЙ, кумиром многих поколений, деятелем культуры с мировым именем – Олегом Ивановичем ЯНКОВСКИМ.

– Вы в порядке – нашли себя в профессии, более чем успешны…

– Да, внешне я вполне благополучный, успешный, востребованный актер. Если, конечно, посмотреть навскидку, не вникать в суть.

– А если вникнуть?

– Ну-у-у… Внутри-то разные процессы бурлят…

Много лет я работал на четвертой скорости, было время, когда не находил буквально пары часов свободного времени, чтобы дух перевести. Я закончил институт, остался в Саратовском театре, а через год первое приглашение сниматься. И пошло-поехало: «Щит и меч», «Два товарища», «Жди меня»… В год делал по три-четыре картины, а иногда доходило до шести. Пока жил в Саратове, постоянно путешествовал транзитом через Москву – прямых самолетов и поездов не было, вот и колесил. Перебрался в столицу, но не стал меньше сниматься или ездить по городам и весям. Такой ритм продолжался четверть века, а потом вдруг пауза, тишина, пустота.

– Когда это случилось?

– В стране все рухнуло, кинопроизводство в том числе. Тогда и случилось. По приглашению Клода Режи я на полгода уехал в Париж, участвовал в международном театральном проекте, очень напряженно работал. Кстати, последнее эхо обваливавшегося Советского Союза докатилось и до Франции. В Париже я узнал, что подписан указа о присвоении мне звания народного артиста СССР. Это случилось за неделю до того, как страна с таким названием приказала долго жить. Первым народным в 20-е годы стал Константин Сергеевич Станиславский, а я оказался последним… К слову, на вечере, посвященном столетнему юбилею МХАТа, я даже позволил себе шутку на эту тему: «С кого начинали, товарищи, и кем закончили!» Зал оценил юмор, смеялся долго.

Ну вот. Закончились мои французские гастроли, весной 92-го я вернулся домой и… не узнал его.

– Успели все забыть за полгода?

– Контраст оказался разительным. Четыре часа назад я гулял по залитому огнями, благополучному Парижу и вдруг перенесся в Москву, где все такое… слово не могу подобрать… серое, унылое, безнадежное. Тоска, словно перед концом света. Я ехал по центру родного города и испытывал чувство, будто попал на чужую планету. Больше всего поразили барахолки у Большого театра и «Детского мира». Примерно в то же время в Москве открыли гостиницу «Савой», и бьющая в глаза роскошь на фоне костров на улице, людей, с рук торгующих шмотками, казалась жуткой нелепицей, сюрреализмом. Я остановил машину, выходить наружу не стал – никакого желания не было и долго-долго смотрел по сторонам. Это моя Родина? Я – свежеиспеченный народный артист этой страны? Даже мелькнула мысль: «Господи, куда я вернулся? Зачем?» Нет, об эмиграции, конечно, не думал – упаси Боже! – но одновременно и не представлял, чем теперь буду здесь заниматься. Кому тут нужны актеры? Не скрою, какое-то время я испытывал ужас от увиденного. Впрочем, тогда все, наверное, ощущали нечто подобное.

– Не все из Парижа возвращались.

– Да, мне было, с чем сравнивать… Кризис усугубился еще и тем, что я сидел практически без работы. В «Ленкоме» несколько лет не вводился в новые спектакли, тянул старый репертуар, о кино же на время вообще пришлось забыть, туда ворвались новые люди.

– «Ворвались», по-моему, очень подходящее слово.

– А так и есть. За производство фильмов брались все, кто хотел. Поскольку думали не о творчестве, а об отмывании денег, то очень скоро количество выпускаемых картин выросло до четырехсот в год – в начале 90-х в России клепали фильмов больше, чем в Индии. Когда эти новые «кинематографисты» окончательно все оккупировали, отодвинув настоящих профессионалов в сторону, я принципиально перестал сниматься. Понимал: нельзя так распоряжаться своей судьбой. Декоративное присутствие на экране меня никогда не интересовало. Играть – так играть! Я отравлен хорошим кино, поэтому на барахло не мог согласиться. Конечно, если совсем приперло бы, наверное, поумерил гордыню и пошел сниматься, но, к счастью, передо мной не стоял вопрос: на что жить? У меня был кое-какой выход на Запад, возможность участвовать в театральных постановках в Европе. Без этого я, наверное, не выжил бы.

К счастью, безвременье закончилось. Кино стали снимать нормальные режиссеры по нормальным сценариям. Я сыграл в «Роковых яйцах», «Ревизоре», «Китайском сервизе», еще в нескольких вроде бы приличных картинах, но… Удовлетворения нет ни от одной из последних работ.

– А когда вы испытывали его в последний раз?

– Ой, прежде это случалось многократно, хотя по-настоящему меня распирало от восторга только однажды в 83-м году. Тогда всерьез боялся захлебнуться от счастья.

– Это после «Полетов во сне и наяву»?

– Все совпало! Я снимался за границей, позвонил жене из Италии, а Люда (Людмила Зорина – актриса театра «Ленком». – А.В.) говорит: «Олег, в Доме кино прошла премьера «Полетов». Ты даже не представляешь, какой успех! Показывали сразу в двух залах, люди сидели на ступеньках, стояли в проходах». Звоню через пару дней: «Олег, сегодня премьера «Влюблен по собственному желанию». Снова народ набился битком. Фильм приняли прекрасно». Представьте мое состояние! А если добавить, что я не просто снимался за границей, а играл у Андрея Тарковского в «Ностальгии», то… Наверное, так бывает раз в жизни.

– Грустно, наверное, что не повторится?

– Слава Богу, что было! Ведь могло и вовсе не случиться или, скажем, случиться не со мной. Повторяю, я же видел массу прекрасных актеров, которых обделила судьба. Мне повезло больше, и дело не в моей гениальности. Так совпало, карта легла. Я никогда не верил, что буду очень популярным, известным. Помню, совсем еще молодой Павел Лебешев на первой моей картине «Щит и меч» твердил: «Олег, ты ничего не смыслишь в жизни. Вот выйдет фильм на экран, приедешь в родной Саратов и глазам не поверишь, когда увидишь поклонниц, бегущих к трапу самолета с цветами».

– Побежали?

– Да! Правда, не к трапу самолета, но в театр стали ходить косяком. Мне это казалось странным, роль Генриха Шварцкопфа в «Щите и мече» я и тогда не считал серьезной, понимал, что режиссер использовал мою внешность, играть там было абсолютно нечего. Но, видимо, девочкам хотелось посмотреть на живого артиста, которого они до этого видели на экране.

– А разве «Служили два товарища» вышел не в это же время?

– Точно, получился дуплет! Чуть не запамятовал… Да, в «Двух товарищах» роль вполне достойная. Ну вот… Я тридцать лет проварился в кинокотле, наблюдал за разными судьбами и понимал: продержаться на пике успеха невозможно, поэтому заранее готовил себя к грядущим трудностям. То, что они придут, не сомневался, куда удивительнее другое: я до сих пор в обойме, мои старые работы по-прежнему помнят, любят.

– По-вашему, за последнее время Россия избалована шедеврами?

– Нет, но она беременна.

– Значит, процесс затянулся. Пора бы сделать кесарево сечение.

– Для новой творческой идеи десять лет – не срок. Думаю, какое-то время нам придется еще помучиться, перебиваясь за счет классики.

– К слову, о классике. Вы сегодня упоминали Тарковского и его «Ностальгию». Известно, что этим съемкам предшествовала ваша долгая размолвка с Андреем Арсеньевичем…

– Так, чтобы избегать друг друга, переходить при встрече на противоположную сторону улицы, нет, этого не было, но, действительно, несколько лет мы почти не общались.

– Это все из-за «Гамлета»?

– На съемках «Зеркала» Андрей признался мне, что хочет поставить спектакль в «Ленкоме», я рассказал об этой идее Марку Захарову. Естественно, я рассчитывал сыграть Гамлета, но в последний момент Тарковский пригласил Солоницына, а мне предложил роль Лаэрта, от которой я отказался… Через несколько лет, когда Анатолия уже не было в живых, Андрей позвонил мне: «Если не держишь зла, приходи». Я сыграл вместо Солоницына в «Ностальгии», и тогда Андрей сказал, что хочет снять со мной киноверсию «Гамлета». Очевидно, он не вполне удовлетворился первым театральным опытом. Увы, идея с Шекспиром не состоялась. Тарковский остался на Западе, меня перестали выпускать к нему на съемки, так все и заглохло.

– Значит, на Тарковского вы зла держать не стали, но в принципе умеете это делать?

– Конечно. Я достаточно обходителен и дипломатичен, но если достанут, навсегда вычеркиваю обидчика из своей жизни, он перестает для меня существовать.

– И много таких, вычеркнутых?

– Настоящих предательств, к счастью, было немного, а вступать в выяснение отношений из-за мелочей – не мой стиль. Повторяю, мне проще прекратить общение с неприятным человеком. Жалко на разборки жизнь тратить. Мне все-таки уже пятьдесят пять, надо бы не о суетном, а о вечном подумать. Опять же – за спиной род: внук, внучка, сын… Это для меня очень важно.

Прелесть и гнусность актерской профессии в том и заключаются, что она, профессия, пытается поглотить тебя с головой, всего без остатка. Стоит дать ей волю, как вскоре забываешь и о доме, и о семье. А как вы думали? Привыкаешь в определенном ритме жить, работать, да и к аплодисментам, поклонникам тоже привыкаешь, начинаешь в этом нуждаться, подсаживаешься, как на наркотик.

– А вы пробовали?

– Что?

– Наркотики.

– В буквальном смысле? Однажды еще в Саратове покурил по глупости какую-то травку. Все, больше ничего. Нет, наше поколение не в пример здоровее нынешнего.

Но я говорю о другом наркотике – о творческом состоянии, возникающем у артиста, который однажды познал успех и стремится его повторить. Даже когда идешь по улице, важно чувствовать на себе узнающие взгляды прохожих. Без этого в нашей профессии никак.

– А сегодня на вас девушки оглядываются?

– Вы знаете, да. Те самые культовые картины, о которых мы с вами уже говорили, не дают меня забыть. Впрочем, я прекрасно понимаю: мой герой ушел, а кумиром нового поколения мне уже не стать, поэтому мечтаю о более скромных вещах. Например, сыграть в хорошей классике. Скажем, по Тургеневу.

Да, я умерил пыл. Радуюсь, если удается не размениваться, не торговать лицом в дешевке. О чем-то похожем на «Полеты» или «Мюнхгаузена», признаться, уже даже и не заикаюсь. Впрочем, воспоминания пока спасают, греют.

Я говорил вам, что актеру нужна работа, ответная реакция зрителей, без этого мы хиреем, вянем. Но еще страшнее холостой ход: ты тужишься, надуваешь щеки, пытаешь изречь нечто особенное, а внутри пустота. Понимаете, прежде моим героям было, что сказать, поэтому их слушали тогда и готовы слушать до сих пор.

Сегодня наступило молчание.

Увы, не великое.


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

ЛЕБЕДИНСКОГО ХОТЯТ ЗАПРЕТИТЬ
ТЕАТРЫ И КОНЦЕРТНЫЕ ЗАЛЫ с 15 по 21 МАЯ
УБИЛИ РЭП-ПРОДЮСЕРА
Долговая порука
ДЖОН ЛИ ХУКЕР ОТМЕНИЛ ГАСТРОЛИ
Зинаида Славина: звезда с Таганки
U2 БОРЮТСЯ ЗА СОХРАНЕНИЕ ПАРКА
Жорж Дюруа российского розлива
БО ДИДДЛИ ПРОТИВ NIKE
БЕСПЛАТНО СЪЕЗДИТЬ НА ЛЕТНИЙ ОТДЫХ СМОГУТ ДЕТИ ИЗ НЕКОТОРЫХ РЕГИОНОВ РОССИИ
ФИЛ КОЛЛИНЗ ПЛАТИТ ПО ЗАСЛУГАМ
КАК ПРОБИВАЛИСЬ «ВОЛОСЫ»
ДЖОН БОН ДЖОВИ – ХОРОШИЙ СЕМЬЯНИН
НЕ ПОЙМИТЕ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО
ГЛОРИЯ ЭСТЕФАН ОТСТАИВАЕТ ПРАВА
ГЕПАТИТ “С”… БИТВА ЗА ОРГАНИЗМ
ПРЕМЬЕРА УДАЛАСЬ!
РЕСТОРАН НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
НАСЛЕДИЕ САТКЛИФФА ВОЗВРАТИЛОСЬ
Коротко
Уикенд
КИНО с 15 по 21 МАЯ


««« »»»