Жизнь, слезы и любовь Николая Губенко

Парламент на каникулах. Поэтому заместитель председателя комитета Государственной думы по культуре Николай Губенко может с полным правом целиком сосредоточиться на работе в театре. Николай Николаевич заканчивает репетиции спектакля по чеховскому “Иванову”. Премьера запланирована на осень, а пока – разговор о новой работе и не только о ней.

– Николай Николаевич, сразу два “почему” – о Чехове и “Иванове”. Чем продиктован ваш выбор?

– Наш театр “Содружество актеров Таганки” традиционно играет исключительно классику – это “Чайка” Чехова, “Белые столбы” Салтыкова-Щедрина, “Дурь” Некрасова, “Принцесса и свинопас” Андерсена… Поэтому “Иванов” вполне вписывается в нашу концепцию. Но дело не только в поддержании традиции. Выбранная нами на этот раз пьеса не утратила, на мой взгляд, актуальности, злободневности и сегодня. Мне кажется, что Иванов, не сумевший совладать с историческим катаклизмом своего времени, очень напоминает многих из нас: мы ведь тоже не можем найти места в современной жизни. Чехов писал о России, в которой реформа 1861 года сломала многие судьбы, а мы живем в эпоху, когда нынешние реформы калечат миллионы людей.

– Видите прямые аналогии?

– Не люблю проводить параллели, но они напрашиваются. Мы застаем Иванова в период, когда он полгода пребывает в тоске, в меланхолии, в бесконечных вопросах “как?”, “почему?”, “что делать?”. Человек с разрушенной душой идет к трагическому финалу. Иванов разуверился. Исход известен: самоубийство…

То, что было страшной трагедией сто лет назад, повторяется сегодня на наших глазах. Люди масштаба академика Нечая утрачивают веру и добровольно уходят из жизни. Это результат все тех же катаклизмов. Вы знаете, что в прошлом, 96-м году, свыше пятисот высших офицерских чинов российской армии покончили с собой? Это уже не частность.

– Полагаете, Антон Павлович пытался бросить вызов костедробильной машине?

– Искусство за тысячелетия не изменило жизнь к лучшему. Не могут спасти ситуацию и благотворительность с меценатством. Савва Морозов, помогавший Художественному театру, покончил самоубийством, Чехов строил школы и больницы, но понимал, что одному человеку не по силам добиться перемен даже в масштабах уезда. Однако бездействие преступно. Чехов писал “Иванова”, выражая свое отношение к происходящему – к позиции интеллигенции, к реформам, к церкви, к царю. К слову, вы знаете, что у Николая II было более двухсот тысяч священников, которые по всем городам и весям пропагандировали нетленность и непогрешимость идей батюшки царя? На монарха, доказавшего своим правлением полную несостоятельность, работала мощная идеологическая армия. Впрочем, такая же армия трудится и сегодня, только ряса заменена диктофонами и компьютерами. Роль народных охмурителей взяли на себя средства массовой информации. Правда, сегодня превозносят не очередного самодержца, а новую идеологию, воспевающую универсальность денег как двигателя общественного прогресса. Между тем, я знаю массу людей, которые презирают все без исключения дензнаки – и рубли, и доллары, и марки – за то, что… зависят от них. Понимаете? Люди не желают подчиняться власти этого металла.

– Вы говорите с такой убежденностью, что вопрос напрашивается сам собой: может, выбор пьесы Чехова обусловлен в первую очередь тем, что вы, именно вы, Николай Губенко, чувствуете себя сегодня разочарованным, растерянным, как Иванов?

– Бесспорно, я близок к состоянию Иванова. Впрочем, существующее положение вещей я принимаю как данность и надеюсь, что период падения для России все же когда-нибудь закончится и начнется долгожданный подъем.

– На ваш взгляд, в этом веке мы только пикировали?

– Уверен, что революция 17-го года была движением к прогрессу. Не хочу перечислять общеизвестные вещи – подъем народного хозяйства, индустриализация и так далее… Отмечу лишь один факт: коммунисты добились победы над безграмотностью. К слову, Билл Клинтон, идя на второй президентский срок, впервые поставил задачу всеобщей грамотности в США. Мы этого достигли давно, в результате – нашим достижениям в науке и искусстве могут позавидовать многие народы. Несколько фамилий: Шостакович, Хачатурян, Прокофьев, Свиридов – в музыке, Шолохов, Маяковский, Трифонов – в литературе, Курчатов, Ландау, Харитон, Королев – в науке. Разве этого мало для одного века и одной страны?

Победа в войне тоже была взлетом для нашей державы. Назовите мне другое государство, где бы свыше трехсот наций сплотились в одну, чтобы защитить родину. Да, у каждого из миллионов, вставших под ружье в Великую Отечественную, был свой отчий дом, был родной Узбекистан, Татария или Украина, но всех объединял Советский Союз. Подобного примера сплочения во имя отчизны мировая история не знает.

– Кстати, а вы, Николай Николаевич, давно наведывались на свою, как это принято говорить, историческую родину?

– В последний раз я был в Одессе в 78-м году, когда снимал там картину “Подранки”.

– Почти двадцать лет не приезжали?

– Меня ничего не связывает с этим городом. Родителей у меня нет. Три сестры и брат, о существовании которых я узнал в шестнадцать лет от роду, так и не стали для меня близкими. Мы потеряли друг друга в годы войны, мне было тогда всего одиннадцать месяцев, поэтому я, конечно, ничего не помнил и долго даже не догадывался о родне. Позже, когда все выяснилось, мы встретились. Потом виделись еще несколько раз, но очень непродолжительно. Сестры, кажется, периодически общаются между собой, они все-таки были постарше во время войны, а мы с братом так и остались отрезанными ломтями.

– Вы спокойно об этом говорите?

– Спокойно или нет, но таковы реалии. Тут ничего нельзя изменить – можно только принять, смириться.

– Сестры живут в Одессе?

– Одна – там, другая – на Колыме, третья – в Донецке. С братом я давно не виделся, поэтому не знаю, как он, что он… Понимаете, сестер и брата усыновили чужие люди, дали им свои фамилии, а я всю войну провел с дедом, маминым отцом. Этот простой человек – столяр, маляр, мастер-кудесник – спас меня… Уже после освобождения Одессы я попал в 5-й детдом. Помню, как дед повел меня в военкомат, в котором я числился сыном погибшего офицера, поставил на табурет и заставил читать отрывок “Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?”. До сих пор не могу понять, каким образом мне удалось в шесть лет выучить это стихотворение. Но ведь выучил же.

– Это был утренник?

– Какой утренник? Я сдавал что-то вроде вступительного экзамена в военизированную спецшколу-интернат с преподаванием ряда предметов на английском языке. Туда принимали только по рекомендации военкома…

– Сюжет ваших “Подранков” оттуда?

– Конечно. У нас в интернате готовили будущих офицеров-переводчиков, студентов Военного института иностранных языков. Среди моих однокашников – и дипломаты, и разведчики, и журналисты. Правда, и с ними я встречаюсь редко. Детство – больная для меня тема, в ней отдается эхо войны. Наверное, и поэтому я не очень люблю вспоминать Одессу и все, что с ней связано – слишком уж несладким мое прошлое выдалось.

– Вы ведь родом из 41-го порохового?

– Да, в паспорте записано: 17 августа 1941 года… Роддом мне заменили одесские катакомбы, где мама укрывалась от бомбежек с моими сестрами и двухгодовалым братом. Шел штурм Одессы, и люди прятались, где могли. Отца с нами уже не было – он ушел на фронт, а через год погиб под Луганском, так и не узнав о моем рождении. Он был старшим лейтенантом, служил бортмехаником тяжелого бомбардировщика ТБ-3…

Мне еще не исполнился год, когда не стало матери. Я оказался круглым сиротой.

– Как погибла ваша мама?

– Подробности мне неизвестны по сей день. До меня дошла обрывочная информация: что-то рассказал дед, что-то я прочел в своем личном деле… Мама до войны работала главным конструктором одесского крекинг-завода, была кандидатом в члены ВКП(б). Кстати, хорошо знала немецкий язык, после прихода фашистов ей даже предлагали место в городской комендатуре, но мама отказалась. Тогда ее повесили. У так называемых немецко-румынских оккупантов это называлось показательной репрессией.

Вы спрашиваете: как все случилось? А я до сих пор не знаю и, видимо, никогда уже не узнаю, где находятся могилы моих родителей…

– Почему вы сказали об оккупантах “так называемые”?

– Я не об оккупантах, а об их национальности. Сегодня в ходу иные формулировки, наши политики “стесняются” называть вещи своими именами. Теперь говорят о фашистских или, на худой конец, о гитлеровских захватчиках, чтобы не обижать наших больших друзей немцев.

– Судя по тону, вашими друзьями они не стали?

– Не во мне одном дело. Пару дней назад позвонил Станислав Говорухин, рассказал, что ему отказали в германской визе. Как вы думаете, почему?

– Обычно закрывают границу ранее проштрафившимся, либо тем, кто, по информации Интерпола, связан с мафиозно-криминальными кругами.

– Как вы понимаете, ни то, ни другое не имеет к Славе ни малейшего отношения. Причина, вероятно, в другом. Похоже, немцам очень не нравится позиция российского парламента по закону о перемещенных культурных ценностях. Сегодня немцы выставляют нашим депутатам отметки: кто как себя ведет по отношению к великой Германии. Говорухин защищает интересы России, а не ФРГ, поэтому оценка немцев – “неудовлетворительно”.

– Если Станиславу Сергеевичу от ворот поворот дали, то вас в Германии и подавно должны объявить персоной нон грата.

– Не сомневайтесь. Другое дело, что я и не собираюсь ехать в ФРГ.

– Решили: на немецкую землю более – ни ногой?

– Если угодно – ни ногой. Не испытываю ни малейшего желания.

– Вы ни разу не были в Германии?

– Как же? Неоднократно. У меня в этой стране много друзей, некоторые даже со студенческой скамьи. Вместе с бывшим гэдээровцем Зигфридом Кюном мы делали диплом по пьесе Брехта “Карьера Артура Уи”. Тогда, в 64-м году, эта постановка наделала шума в околотеатральной Москве. Мы играли спектакль и в Доме кино, и по крупным Дворцам культуры, что по тем временам было большим успехом для студентов.

Нет, я не испытываю неприязни ко всем немцам без разбору, не обобщаю. Хотя, не скрою, лет до двадцати не мог спокойно слышать немецкую речь. И даже когда судьба свела меня с Кюном, я три года не принимал его. Немец! Только потом, в процессе совместной работы, стали очень хорошими друзьями.

Но сейчас я говорю не о немцах, а о германской государственной машине, стержнем которой стал реванш. Когда посол Германии в России фон Штудниц приходит ко мне на прием в Думу и говорит, что мы, русские, грабим немцев, возникает желание адекватно ответить дипломату. Поверьте, удержаться в парламентских рамках в такой ситуации довольно сложно.

– Сыр-бор все из-за того же закона о реституции?

– Господин посол считает наш закон грабительским. А я могу напомнить, что только для перевозки похищенного в Советском Союзе штабу Розенберга понадобился миллион четыреста восемнадцать тысяч вагонов. Еще четыреста семьдесят тысяч тонн украденного было перевезено в фашистскую Германию водным путем. Эти цифры назывались на Нюрнбергском процессе – том второй, страница 222.

Это мы-то грабим? На мой взгляд, закон о реституции является справедливым. Тот факт, что наш президент в угоду своему другу Гельмуту не ставит подпись под документом, говорит о фактическом пересмотре итогов второй мировой войны. По сути, нарушается ряд принципиальных решений Контрольного совета, в течение шести послевоенных лет осуществлявшего верховенство законодательной и исполнительной власти в Германии. Четыре страны-победительницы четко оговорили, что право на реституцию имеют только государства, оккупированные или частично оккупированные фашистской Германией и ее сателлитами. По-другому и быть не могло, поскольку реституция является видом международно-правовой ответственности государства-агрессора, заключающейся в восстановлении прежнего – до агрессии – состояния пострадавшей державы. Если это невозможно, то агрессор обязан возместить нанесенный ущерб. В области культуры – равноценными предметами искусства, музейными, библиотечными ценностями.

– В чем же загвоздка?

– В уголовном кодексе все решается просто: если ловят вора, его заставляют выплатить жертвам стоимость похищенного. В международных отношениях все регулируется договорами. В нашем случае нужно говорить о документах Ялтинской и Потсдамской конференций, решениях Контрольного совета, ясно прописавших размеры репарации и процедуру реституции. Это, кстати, было подтверждено и в 90-м году, когда Германия отказалась от имущественных претензий, обязалась не принимать никаких нормативных актов по пересмотру итогов второй мировой войны. Сегодня пытаются изменить правила игры. Этого нельзя допустить.

– Допустить нельзя, но как это сделать?

– Все просто. Надо подписать закон.

Андрей ВАНДЕНКО


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Ягода малина нас к себе манила
“Ты не за мной?”
На ковре и под ковром. ТРЕВОЖНЫЕ СИМПТОМЫ
КУДА ИДЕМ-ТО, МУЖИКИ?
Колючка с мусорной кучи
Время колдунов. ОНО ПРИШЛО НА НАШИ ТЕЛЕЭКРАНЫ НЕСПРОСТА
Власть не волнуют проблемы собственного народа.
ИЛИ ШАХ УМРЕТ, ИЛИ ИШАК СДОХНЕТ
ПО МАТЕРИАЛАМ ЗАРУБЕЖНОЙ ПРЕССЫ
Кому надоел французский прононс. Лечение хронического насморка
Дорогие товарищи!
Июль – макушка лета
Последние события в Чечне
Революция, которая не “оледенела”
Встреча на земле Московской области
Поддержку законных требований энергетиков Смоленской АЭС выразили…
И ДОЛЬШЕ ГОДА ДЛИТСЯ “НОЧЬ ЧУДЕС”
ОБРАЩЕНИЕ
Рыбная река Медведица
“Руки сейчас на себя наложу, верните деньги!”
Мадридский саммит НАТО
“…Народу обидно!” или “… пошли с нами, Борис Николаевич”
Вера в отечество. МУЗЫКА БЕЗ СЛОВ
“Адмирал” в когтях коммерческих банков
Вблизи точки кипения


««« »»»