Двойник, но не агент

Нет надобности представлять Сергея Николаевича ЕСИНА. Прочитав это интервью, читатель сам поймет, кто он такой, чем дышит.

Ты наверняка помнишь Московское совещание молодых писателей, семинар, на котором сидели, образно говоря, за одной партой будущие члены Союза писателей СССР ты, Руслан Киреев, я. Оставил ли след в твоей писательской судьбе тот семинар?

— Конечно, оставил. Парадокс в том, что мы – начинающие писатели до определенного времени слепо шли к какому-нибудь Учителю. Я, например, никогда не учился ни в восьмом, ни в девятом, ни в десятом классах. Среднюю школу закончил экстерном. Потом было заочное отделение филфака МГУ. И именно тогда, на вступительных экзаменах в университет я написал, сам того не сознавая, первый в своей жизни рассказ, потому что до этого никогда не писал сочинения. Грамматических ошибок в том рассказе-сочинении было невпроворот. И чтобы спасти меня, девушки-аспирантки поставили мне тройку, их восхитило содержание сочинения. Об этом я узнал после экзаменов. До сих пор хорошо помню обращенные на меня глаза, неподдельный интерес в них, когда аспирантки как бы невзначай заходили в ту аудиторию, где абитуриенты, в том числе и я, сдавали “устный”.

— Вернемся к семинару.

— Без натяжки скажу: на меня произвели большое впечатление рассуждения Ю.В.Бондарева, одного из руководителей нашего семинара, о своей манере работать над фразой, его призыв к особому писательскому медленному чтению. Но главное было в другом. Ты, наверное, помнишь – на семинаре обсуждались мои рассказы-монологи.

— Помню, уже тогда ты был автором одной любопытно стилизованной повести, напечатанной в журнале “Волга”.

— Бог с ней, с той повестью. Четверть века назад мне казалось, что я всегда буду писать только рассказы-монологи – подобие той повести, о которой ты упомянул. Так вот, обращаясь персонально ко мне, Бондарев в тот день сказал буквально следующее: “Эту манеру письма вы полностью освоили”. Его слова заставили меня взглянуть на самого себя как бы со стороны. И я понял: надо переходить к другой манере, надо самоограничивать себя. Кроме Бондарева, других таких учителей у меня не было.

Традиционный вопрос: как, почему и когда ты решил стать писателем?

— Где-то я уже говорил, что еще в раннем детстве был уверен: стану писателем. Даже играл “в писателя”. На свой детский столик почему-то ставил горшок с цветком, раскладывал какие-то предметы, которые в моем детском восприятии символизировали эту совершенно мне неясную профессию. Теперь не помню, были ли среди разложенных на столике предметов бумага и карандаш. Уверенность, что я стану писателем, никогда не покидала меня, хотя никаких особенных данных у Сережи, а потом и Сергея Есина не было. Я стал вроде бы неплохим журналистом, довольно удачно мог выпендриться на двух-трех страничках, старательно и довольно весело работал сперва в “Московском комсомольце”, потом в “Комсомольской правде”, затем на Радио. Мне было под тридцать, а кроме того “всплеска”, который произошел на вступительных экзаменах, не было. И вдруг сразу, в одночасье, проза пошла.

— Помогла журналистика?

— Я всегда считал и продолжаю считать, что журналистика и литература, хотя генетически близки, но враждебны друг другу. Разные это по сути, по глубинному внутреннему смыслу предметы. Журналистика, когда я уже стал профессиональным писателем, еще долго продолжала мне мешать, и я, как мог, выдавливал из себя ее заданность, округлость ее сюжетов, ангажированность ее видения. Беда в том, что для многих она вроде бы старт в литературу, своего рода разминка и этап. Вопрос только в том, что теряем мы, а что находим, проходя именно этот этап.

Перехожу к главному “сюжету”. В начале шестидесятых годов я работал в журнале “Кругозор”, считался неплохим радиорепортером, много ездил по стране, но проза – ни одной идеи, ни одного замысла! – по-прежнему не шла. И вот однажды в нашу редакцию явился знаменитый в то время репортер и обозреватель Георгий Иванович Зубков. Я не случайно употребил слово “явился” – люди моего поколения, несомненно, помнят его вальяжную, уверенную манеру беседы с телеэкрана. Во время поездки с правительственной делегацией в Венгрию Георгий Иванович случайно обнаружил “золотую жилу”. Оказалось, у памятника на горе Геллерт, выполненного знаменитым скульптором, есть прототип – советский солдат. Подсуетившись, Зубков выяснил, где живет этот человек, предложил “Кругозору” съездить в Иваново – там “прототип” работал грузчиком на железной дороге – и записать на пленку разговор с ним “во имя нерушимости советско-венгерской дружбы”.

Сказано – сделано. Создав в Иванове вместе с нашим фотокорреспондентом свою “нетленку”, Георгий Иванович с триумфом возвратился в Москву. В тот же день я спросил нашего фотокорреспондента, как выглядит “прототип”, как живет. В ответ услышал: “Человек как человек. Живет на окраине в собственном деревянном домишке. Трое детей. В нужник ходят во двор. За водой к колодцу”. Из дальнейшего разговора выяснилось, что не было ни самолета, ни поезда, ни обычного “репортера” – так называлась марка магнитофона, которым пользовались советские радиокорреспонденты. Вместо этого в полное распоряжение Георгия Ивановича был предоставлен “тонваген” – “ЗИС-110” со специальным магнитофоном. И тут в долю секунды в моей голове сложился сюжет первой повести “Живем только два раза”. Сразу же возникла интонация, особый писательский взгляд. Я представил себе, как огромная лакированная машина пробирается по узкой улочке, царапая сугробы черными крыльями, увидел Зубкова, то заискивающего перед своим героем, то трусящего к месту общего пользования. Мгновенно стал очевиден контраст – сладко живущий журналист и подлинный герой, так ничего и не получивший за свой ратный труд. Дальнейшее было делом техники – “завязать” эти две судьбы, “нафантазировать”, как широкоплечее божество, раскормленное сладкой заграничной едой, одетое в прекрасное платье, воспользуется биографией своего героя, как распорядится упавшей ему в руки сенсацией.

Итак, мы знакомы почти четверть века. Я уже давно на пенсии, ничего не пишу. Ты же по-прежнему активен: печатаешься в журналах, избран ректором уникальнейшего учебного заведения – Литературного института имени А.М.Горького. Так кто же ты, Сергей Николаевич Есин, писатель или преподаватель?

— Безумно трудно совмещать в себе теоретика и эмоционального практика, действующего писателя и преподавателя. Самое поразительное на приемных экзаменах в институте – наблюдать толпу перед аудиторией. Я каждый раз невольно думаю, что вот точно так, у этих же, кстати, дверей толпились юные Симонов, Бондарев, Ваншенкин, Коржавин, Вас. Белов, Сильва Капутикян, Юлия Друнина. Судьба же этих “новых” ребят и девушек пока в тумане. Возможно, это будущие мэтры литературы, но пока это дети, еще не вполне осознавшие своей предопределенности. Сейчас никто из них не думает о вечности, о парении над временем, о своей судьбе. Сейчас у всех задача самая ближняя – сдать экзамены, пройти с наибольшим баллом собеседование. Каждый раз принимая в свой творческий семинар нового студента, я не только подбираю “материал” для своего семинара, но и в известной мере беру на себя ответственность за чужую судьбу, за возможную ошибку в выборе поприща, за возможно тяжелую жизнь, тоску и маету неудачника. Гения выращиваю я в реторте своего семинара или хитрого и беспринципного литературного выворотня, холодного штукаря не без способностей, но и без огня, имитирующего и повторяющего любые течения литературной моды и шаблоны книжно-беллетристического рынка? Именно поэтому я чувствую себя живущим между Сциллой и Харибдой: между собственным опытом, нажитым практикой рационализмом и неизвестным, вечно ожидаемым гением моего студента.

В твоих рассуждениях промелькнуло слово, сформулировавшее следующий вопрос. Молва утверждает, что у главного героя твоего романа “Имитатор” есть прототип – художник Илья Глазунов.

— Почти все убеждены, что я вывел в романе именно его. Убеждены потому, что не знают ни биографии Глазунова, ни биографии других художников. Илья Сергеевич у всех на виду, он самый известный. И любую линию, выведенную в романе, читатели, да и не только они, прикладывают к нему. Мало кто помнит, что “Имитатор” был написан за два года до несчастья, случившегося в семье Глазунова. Сейчас, когда временное пространство стерлось, люди говорят: “Есин это…”

… “предугадал?”

— Нет. Говорят: “Есин это написал”. Если внимательно присмотреться, то манера письма у моего героя совсем не глазуновская. Скорее шиловская, вот ведь в чем дело. Несколько раз я проводил один и тот же эксперимент. Во время публичных выступлений спрашивал зал: “Кто может назвать хоть одну картину Глазунова? Поднимался лес рук. На вопрос: “Кто знает хоть одну картину Шилова?” – рук было гораздо меньше. Тогда я называл пятерых очень крупных художников и просил вспомнить хотя бы одну работу такого замечательного мастера, каким является Моисеенко. Результат – две, реже три руки. Все это свидетельствует о том, что Илья Сергеевич популярнее других художников. Вывод: герой моего романа – просто типаж. Такого мнения, кстати, придерживаются и литературоведы. До недавнего времени я думал, что “Имитатор” уже “ушел”. Теперь же чувствую его актуальность и, если угодно, злободневность.

Про И.Глазунова говорят разное. Одни называют его гением, другие профаном, мазилой.

— Я достаточно хорошо знаю изобразительное искусство, побывал во всех крупнейших галереях мира и со всей ответственностью могу сказать, что Глазунов не профан, не мазила. Думаю, что он крупный художник с очень специфическим видением, с очень специфической системой выражения своих мыслей. В свое время и “передвижников” называли мазилами, и даже Репин как бы не шел. Мне кажется, что сложности в восприятии интеллигенцией Глазунова в том, что в своем творчестве он нес и продолжает нести русскую национальную идею. А она в нашем интернациональном государстве не всем нравится. Вот сейчас, например, идут всякие разговоры о Чечне. Сижу иногда в какой-нибудь компании, смотрю на лица и безошибочно предугадываю, кто и как выскажется. И выскажется не в зависимости от убеждений, а в зависимости от принадлежности к той или иной национальности.

У меня нет и никогда не будет второго паспорта. Я чрезвычайно дорожу своим первым паспортом. Земля, на которой я живу, крепко унавожена моими предками. Среди них были и крестьяне, и крупные партийные работники. И все они были репрессированы. Мой дед, член ВЦИКа, умер в лагере, восемь лет провел за колючей проволокой отец, подвергался издевательствам и пыткам мой дядя. Но несмотря на это, я принимал и продолжаю принимать свою страну со всеми ее историческими зигзагами. Я не считал и не считаю, что один зигзаг у нее пустой, другой хороший. Все зигзаги – это исторический путь развития моей страны. И мне все больно – и Николай Второй, и гражданская война, и репрессии. Но все это мое, все это принадлежит мне!

Ты иногда появляешься на экранах телевизоров. Мне запомнился твой сдержанный комментарий по поводу возвращения А.И.Солженицына в нашу страну. Как ты воспринимаешь его монологи, которые он довольно часто произносит по “ящику”? Как ты относишься к нему самому?

Солженицына я по телевизору не смотрю. И Б.Н.Ельцина не смотрю. Рассуждения подавляющего большинства политических деятелей тоже не вызывают у меня ни малейшего интереса. Ничего нового все эти люди мне не открывают… Теперь об отношении к Александру Исаевичу. Оно сложное. Сейчас все поделено – нефть, океаны, острова, влияние. Неподеленной осталась лишь литературная слава. И в этой ситуации очень сложное положение оказалось в русской литературе. Достаточно выбить из нее два-три имени, что, кстати, и пытались сделать, как сразу же произойдет некий другой ранжир. Уберем из русской литературы М.Шолохова, и тогда сразу же определится иное место для Солженицына. Вспомни, какие чудовищные попытки предпринимались, чтобы убрать из русской литературы В.Маяковского. Дошло до того, что в дни его юбилея в нашей стране не было проведено ни одного мероприятия. Все происходило только не Западе. Никакой случайности в этом нет. Была предпринята попытка внедрить в историю другие имена. Но имена в историю так не внедряются.

Проясни свою мысль.

— Вначале закончим разговор о Солженицыне. Он для меня величина неизмеримо менее крупная, чем М.Горький и М.Шолохов. Солженицын, конечно, блестящий художник, великолепный, но достаточно субъективный историк. Помнишь, как И.Сталин боялся художественной литературы? А ведь он был прав. Именно художественная литература докручивает в сознание человека те винты, которые существуют в нем, и вкручивает все новые и новые. Винты, которые ввинтил в меня Солженицын “Одним днем Ивана Денисовича”, “Матрениным двором”, “Случаем на станции Кречетовке”, остались, а винты, которые он пытался ввинтить “Архипелагом”, “Колесом”, так и не завинтились. От “Архипелага” в памяти осталась только боль, а в “Красном колесе” даже главы о В.И.Ленине, о котором я писал и, наверное, напишу еще, мне мало что дали…

Теперь поговорим о тех, кто незаслуженно пытается внедриться в русскую литературу. Начну издалека. Я представитель крупной, одной из самых великих наций. Я прежде всего русский человек. И поэтому даже мысль о том, что русским человеком может кто-то крутить, управлять им, мне антипатична. Но то, что иногда происходит, любопытно, рождает раздумья. Чаще всего раздумья возникают, когда я вижу на экране телевизора одни и те же лица, встречаю в разных публикациях одни и те же фамилии. Но меня волнует только литература. А в ней все идет, как надо, все идет по правилам. В результате каждый получает то, что он заслужил. Имена, которые когда-то были открыты, сейчас начинают понемногу закрываться. И “виноваты” в этом не литературоведы. Какое-то имя можно “накачать” на время, а потом… От литературоведов, к счастью, немногое зависит. Лично я всем, чего достиг, обязан только читателю. Если бы не мой читатель, если бы не то уважение, которое он ко мне испытывает, литературоведы давно бы превратили меня в лепешку.

— Почему, на твой взгляд, сейчас очень редко упоминаются, а если и упоминаются, то чаще всего в негативном плане, имена писателей, чьи произведения в недалеком прошлом были нарасхват, вызывали жаркие споры?

— Ответить на этот вопрос просто. Вполне определенные и легко угадываемые люди пытаются вытеснить из нашего сознания некоторые очень значительные фигуры – Бондарева, Белова, Абрамова, Распутина, Крупина. Представь себе, что на какой-нибудь международный литературный форум отправляется писательская делегация во главе… Назови какого-нибудь крупного писателя, принадлежащего, условно говоря, к холодно-формальному лагерю.

— Современного писателя?

— Да, да современного. Но не входящего в обойму перечисленных выше.

— Ну-у… допустим, это Владимир Маканин.

— Очень хорошо! Кроме Маканина, в состав делегации включат Петрушевскую, Токареву, Славкина, Ерофеева, Гранина… Кого еще ты можешь назвать?

— Из этой, так сказать, группировки?

— Именно так.

— Кабаков, например.

— Принимается. А теперь добавим к этим писателям Белова, Распутина, Бондарева, Абрамова, Астафьева, Крупина и еще некоторых такого же крупного масштаба. А теперь возьмем и уберем этих людей. И…

— Нет русской литературы!

— Совершенно верно! Остался прекрасный писатель Маканин, роскошная писательница Петрушевская, дивная писательница Виктория Токарева, великолепный автор двух или трех пьес Славкин, очень острый писатель Ерофеев, а настоящей литературы нет.

— Все, что ты сказал, созвучно мне. И сразу же возникает вопрос: а нужна ли современным молодым людям настоящая литература – и русская, и зарубежная? В подавляющем большинстве семей дети и внуки книг уже не читают, предпочитают им телевизор или компьютер. Когда сталкиваешься с этим, хочется кричать “караул”.

— “Караул” кричать поздно. Даже в наш институт приходят сейчас парни и девушки, очень интересные, раскованные, хорошо освоившие современную культуру, у которых в их школьном образовании огромные пробелы. Поэтому им очень тяжело дается учеба в институте. Школа есть школа. Целый ряд вещей ребенка надо заставить прочитать. Как это сделать, не знаю. Но твердо могу сказать – “на потом” чтение оставлять нельзя, потому что потом просто не будет времени, да и навыков тоже. Именно в школе ребенок обязан выучить наизусть целый ряд стихотворений, прочитать русскую классику. Школа – это прежде всего труд. И ребенок обязан трудиться, обязан преодолеть первые препятствия, которые поставила перед ним жизнь. В моей библиотеке на страницах почти всех книг есть карандашные пометки. Их оставили мои родные, некоторые из них – мои. Есть такие пометки и на страницах сочинений В.И.Ленина. Как бы к нему ни относились, он был прочитан!

— Как ты сам относишься к этому человеку?

— Хорошо отношусь. Было два Ленина. Но это особый разговор.

— Надо ли понимать твои слова так, что ты не отказываешься от повести, в которой рассказал о жизни юного Ленина?

— В свете открывшихся обстоятельств мне даже выправить в ней нечего.

— Несколько раз я слышал утверждения, что компьютер способен восполнить пробелы в образовании.

— Раньше были арифмометры, теперь есть компьютеры. Несомненно, появятся какие-нибудь другие “умные” машины. Компьютер, разумеется, что-то может дать человеку, но книгу он не заменит. У человека есть мозг. Компьютер может вооружить его. Но, кроме мозга, у человека есть еще душа, есть сердце с его удивительными переживаниями. Вспомни Пьера Безухова, стоящего вместе с поджигателями перед маршалом Даву. Росчерк пера – и Пьера нет. И вдруг маршал поднял глаза. Взгляды двух людей встретились, что-то человеческое возникло между французом и русским, и расстрел не состоялся.

“Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесконечное количество вещей и поняли, что они оба дети человеческие, что они братья”. (Л.Н.Толстой. “Война и мир”.)

Но ведь это встретились два чутких сердца. И если бы человеческое начало чаще возникало бы у наших политиков, если бы они были более образованными, если бы “делали нашу жизнь” не только как стратеги арифметики, но и как читатели художественной литературы, то, может быть, не было бы войны в Чечне, не было бы афганской авантюры. Надо было подумать не только о государственных интересах, но и о гробах, чужих и своих, которые пойдут за этими государственными интересами. Я постоянно думаю о том, как же велика ответственность человека, приказавшего палить из пушек по парламенту. Ведь в нем находились не только “бунтари”, но и обыкновенные граждане России, честные и порядочные люди. Были же не просто выстрелы. Была пальба по живому, трепетному человеческому телу. От многих поступков наших правителей и политиков веет таким густым невежеством, что иногда становится страшно. Я почему-то убежден, что если бы люди, отдавшие приказ палить “туда” и “оттуда”, прочитали бы внимательно Л.Н.Толстого, работы Ленина предоктябрьского периода, то не было бы никакой стрельбы. Какая сторона оказалась бы образованнее, та и победила бы. История полна аналогий. Напомню хотя бы холостой залп “Авроры”, бескровное взятие Зимнего.

— Образование и культура – это одно и то же?

— Нет. Под образованием я подразумеваю не только сумму знаний. Если же считать образованием только это, то лучше компьютер. А если под образованием подразумевать весь процесс воспитания и самовоспитания, то главное – душа, сердце. Что такое образование по большому счету? Это и бабушкины сказки, и материнское слово, и строгость отца, и школа, и театр, и кино, и – это самое главное! – книги. Сейчас родители пытаются развить мозг ребенка, пытаются привить ему навыки, учат его правильному поведению в обществе. По большому счету все это мелочи.

— Человек рождается с навыками или они приобретаются?

— И то, и другое. Заложенные в человеке навыки могут не раскрыться, если отец будет заниматься только своими делами, а мать только своими. Нам с тобой повезло – нам в детстве рассказывали хорошие сказки. А что смогут рассказать своим внукам и внучкам те девочки, которые сегодня смотрят “Спокойной ночи, малыши”? Еще в детстве мне объяснили, что такое “не убей”, “не укради”, “не солги”. Тогда же мне рассказали про самого страшного, разъедающего человека зверя – про совесть. Я боюсь его, как огня, этого зверя.

— Мы были с тобой членами Союза писателей СССР. Именно СССР. Иногда кажется, это было совсем недавно, а иногда воспринимается, как далекое прошлое.

— Я достаточно долго работал в прессе, обладал независимостью суждений, чтобы тогда, 21 августа 1991 года, не понять, чем все это закончится. Распад СССР с определенной четкостью просматривался и до, и после так называемого путча. Озадачивали люди, вещающие с телевизионного экрана. Я хорошо помнил, что они говорили раньше. По ТВ показали, как Марк Захаров жег в пепельнице свой партбилет. Об этом и о многом другом, связанном с этим, я написал в своей книге “Отступление от романа, или В сезон засолки огурцов”, изданной, к сожалению, очень небольшим тиражом, – всего 1000 экземпляров.

Цитата:

“Бог с ней, с партией, из которой первыми попрыгали ее самые, казалось бы, надежные, руководящие кадры. Бог с ним, с путчем – не мне это все описывать и судить. “Политика сожрет поэта”, – как-то обронил Гете в своем современнике Уланде. Общеизвестно мнение, что писателю лучше всего заниматься своими вышивками по листу бумаги, своим делом, а не лезть в политику. Теоретически я это очень хорошо знаю, но все время чувствую, что, не желая этого, лезу. Я уже подозревал о некой своей “несортности” в кропотливых бумажных делах, коли не могу обходиться в рамках чистого искусства. Но тут немножко воспрянул духом, прочитав один пассаж у Моэма, где он пишет о чисто национальной особенности русской культуры и подчинении русского искусства социальным проблемам. И о том, что не без влияния русских романистов роман политизировался во всем мире. Ну а как же тогда скромный автор романов? Надо также не забывать, что автор еще и довольно немолодой человек, с почти израсходованным семейно-генетическим резервом долголетия, который, казалось бы, совсем недавно, как, впрочем, и тысячи, и миллионы его соотечественников, вчерне представлял и свою старость, и даже собственную картину похорон. Автор еще совсем недавно говорил жене: если что-нибудь со мной случится, то сразу звони в Литфонд или в Союз писателей. Но ни Литфонд, ни Союз писателей никого уже не хоронят за свой счет, а на приличные похороны нынче может рассчитывать только погибший в перестрелке рэкетир или бизнесмен, еще не успевший, сколотив капитал, выехать за рубеж… И по телевизору оказывалось, будто вся страна быстро затаптывает мучительное прошлое, могилы своих отцов и дедов, участвовавших в революциях и погибших в 37-м… Может быть, во всех нас, людях старшего поколения, сидит синдром 37-го года, и мы заранее готовы принять кару за все свои несуществующие вины? Может быть, недаром в России утвердилось мнение: при любой перемене власти станет хуже. Любая власть приведет своих и постарается избавиться от свидетелей ее возвышения. Был ли я в то время противником нового правления? Очень верно где-то сказал наш замечательный писатель Валентин Распутин: “Коммунизм Россия уже переварила”. Можно к партии коммунистов предъявить любые счеты, вспомнить деяния всех ее злых гениев, главные из которых необразованность и темное русское мещанство, можно возложить на В.И.Ленина любые вины, забыв и Великую французскую революцию, и ее трагический и, видимо, неизбежный опыт, забыть можно и как вообще шли реформы в нашей стране, и Ивана Грозного, и Петра Первого, и Сталина, и многое-многое другое, но партия-то давно стала государственной структурой, строительными лесами и стержнем России. Давно уже было пора снимать эти леса и демонтировать стержни, но чрезвычайно осторожно, ведь передвинули в конце концов ряд домов на Тверской в Москве так, что даже не разбили оконных стекол. Но сколько же можно было трясти во имя политических химер эту многострадальную Россию! Не придет, как мне кажется, Россия к чистому и благообразному западному рынку, если уже раз от него ушла. Я повторяю банальность: она особенная страна, со своим путем, со своей корявой, но чрезвычайно интенсивной внутренней жизнью, для которой, в конечном счете, выкрикнуть правду иногда важнее, чем жить. В решающий момент она, как улитка, сожмется и спрячется в свой домик, чтобы копить новые русские силы. Опасность для всей экономической и этнической жизни России манипуляцией с партией заключалась в том, что, по сути, за последнее время, в связи с насильственным введением атеизма и с падением в результате этого моральных норм, партия осталась ее сдерживающей религией и судом. Как бы ни были ужасны ее верхние эшелоны, но справедливость приходили искать сюда, и только этой структуры боялась вечно, всегда и везде коррумпированная власть. И я полностью разделяю мнение Александра Зиновьева, философа и литератора, автора, кстати, и термина “хомо советикус”, и самых больших противников коррумпированного клубка власти в партии, что уничтожение партии и разрушение наших российских государственных структур отбросило человечество назад на пятьдесят или сто лет. Социальный эксперимент не окончен, не скомпрометирован. Он, как говорили химики, не чисто был проведен, и не получены результаты. И, как бы там ни было, соблазн будет очень велик повторить его еще и еще раз, особенно в нашей стране. Я все время мучаюсь вопросом: может быть, эта страна предатель? Почему она в одночасье предала трехсотлетнюю монархию и тысячелетнюю религию? Почему она постоянно предавала свои святыни? Почему она мгновенно сдала и партию, в которой, как в религии, как в церкви, состояло сознательное и активное большинство несчастного народа? И кстати: если бы кто-то наверху, через разрушение и деструкцию рвавшийся к власти и к представительству, хотел по-настоящему России добра, разве он не понимал, что, как ни странно, через партию мы бы скорее пришли к этому рынку. Прикажи, объясни, организуй общественное мнение, и зашевелится муравейник, перетаскивая свою кучу на новое место”.

— Почти три года назад, вскоре после того как тебя избрали ректором, тебе стали угрожать, потом подожгли твою квартиру. Что ты можешь сказать по этому поводу?

— Мне нечего добавить к тому, что было напечатано в газетах. Вот лишь некоторые выдержки из ряда публикаций. “КоммерсантЪ”: “Около половины четвертого в ночь на 8 июля в квартире ректора Литинститута Сергея Есина вспыхнул пожар. По предварительным данным, его причиной стало возгорание входной двери. Одна из версий пожара – поджог. Некоторые наблюдатели характеризуют случившееся как “первый акт терроризма в отношении деятеля культуры”… По словам Есина, он, “защищая интересы своих студентов, противостоял попыткам некоторых кругов, близких к прежнему руководству общежития, незаконно приватизировать данное учреждение”. Имен Есин не называет, только намекает, что эти люди уволены из института. У ректора был план разместить в доме общежитие для иностранных студентов и аспирантов, а доход потратить на содержание института (иностранные студенты и аспиранты оплачивают свое пребывание в общежитии по таксе, предусмотренной договорами). “Мне угрожали. В мой рабочий кабинет приходили кавказцы. 7 июля в 22.45 они перешли от слов к делу: пришли ко мне домой. В дом я их не пустил, а ночью случился пожар”, – сказал Есин.

“Труд”: “С вами плохо обойдутся…” – сказали рэкетиры известному писателю и выполнили угрозу. Почти дотла выгоревшая квартира – обуглившиеся стены, почерневший от копоти потолок. Это – предупреждение. Если попался непонятливый клиент, то после этого обычно…”

О том, что произошло, писали и другие газеты – “Вечерняя Москва”, “Московская правда”, “Московский комсомолец”, “Независимая газета”. Были и зарубежные отклики.

— Поджигателей нашли?

— Разумеется, нет. И думаю, не найдут, как не найдут убийц Холодова, Листьева… Можно назвать целый ряд и других очень значительных имен.

— В начале интервью была произнесена фамилия Бондарев. Давай и закончим этой фамилией. Кто он, наш “крестный”?

— Ю.В.Бондарев – писатель очень крупного масштаба. И как писатель такого масштаба, он хорошо чувствует некоторые процессы, которые происходят в нашем обществе. С ним можно не соглашаться, но среди поставленных в один ряд крупных писателей он будет выделяться, потому что в его произведениях эпоха.

Юрий ДОДОЛЕВ.


 Издательский Дом «Новый Взгляд»


Оставьте комментарий

Также в этом номере:

Космос: наша гордость и наша печаль
Перестройка или горбостройка
Мое отечество выбирает реформу
В какой мере ситуация в Крыму способна обострить российско-украинские отношения?
Коэффициент СНГ-овости (или по следам подписанных соглашений)
Культпросвет-12
АЛЕКСАНДР ГАФИН ПРИВЕЗЕТ НАМ ЭЛТОНА ДЖОНА
Сводка-12


««« »»»