ЧЕЛОВЕК ИЗ НИОТКУДА

Рубрики: [Цой]  

21 июня исполнилось бы 33 года самому яркому рок-поэту. Издательский Дом “Новый Взгляд” отмечает этот день рождения заметкой самого яркого репортер-поэта, служившего в рядах ИД “НВ” долго и трудно.

Поздней промозглой осенью 1989 года я бродил по Ленинграду в поисках Виктора Цоя. И без того призрачный город был весь в воде, как в испарине, тучи царапали животы о крыши, темные здания безучастно следили за прохожими. Все знали, что Цой в Ленинграде, никто не знал, где. Он прятался от людей. Он работал? По-моему, он всегда немного сторонился окружающих, побаивался их, инстинктивно людям не доверял. Не знаю, что за тайну он хранил, что именно сделали ему люди и когда, но в душу он не пускал никого. Любые попытки вступить в эту запретную зону были обречены – когда болит душа, в поликлинику не пойдешь…

Цой прятался и, спасая газетный материал, я встречался с кем-то из его группы. Пустые, бессмысленные слова, нулевые реакции – им просто нечего было сказать без Цоя, статья умерла при зачатии.

Через две недели, уже в Москве, мне позвонил Юрий Айзеншпис и спросил, не хочу ли я поговорить с Цоем – в столице начинались концерты “Кино”, и нужна была реклама. Помня свои питерские мытарства, я ответил грубо. Многомудрый и терпеливый Айзеншпис сказал, что мы с Цоем неправы оба, но он, Айзеншпис, берется привезти Цоя куда надо и во сколько надо. Польщенный, я ответил: “Завтра в два в редакции”. Хитрый Айзеншпис привез Цоя в десять, и за четыре часа провел его по редакциям всех московских газет, шумиха была обеспечена, и в два я увидел измочаленного одними и теми же вопросами, полуослепшего от фотовспышек Цоя…

Бесстрастная диктофонная пленка сохранила разговор – очередную попытку заглянуть за фасад, неудачную, как все до и после нее.

– Ну, что ты от меня хочешь? Понимаешь, у меня есть только то, что есть, живу, когда пишу, я не знаю, откуда приходят слова и мелодии, я только записываю их, пропуская через себя…

– Какие взаимоотношения в группе?

– Нормальные.

– Но если ты пишешь и музыку, и стихи, не задевает ли других второстепенность ролей?

Он глянул на меня раздраженно – наконец-то вышел на секунду из своего всегдашнего состояния безучастности к происходящему:

– Нет никакой второстепенности, мы все равны. Я приношу песню, они ее либо берут, либо нет. Если берут, то делают аранжировку, если отвергают – я соглашаюсь.

– Всегда?

– Всегда.

Он говорил в тот момент неправду, и мы оба это знали. Безгранично талантливый, он подсознательно наделял окружающих такими же качествами, ему хотелось, чтобы все могли то, что может он, и он удивлялся тому, что они не могут. Бесспорный лидер, он старался не раздражать окружающих своим талантом, не обижать их им. Это такая же редкость, как и сам талант, быть может, большая. Душевная щедрость – в наше время это звучит дико, правда?

Каждому Моцарту – по Сальери. Неважно, что у Цоя не было своего конкретного, личного, “светлый” его образ он носил в душе. Имя ему – неуверенность. Как каждый рядовой гений Цой не был уверен, что творения его действительно настолько хороши. Наверняка он думал: “Ну что они все сходят с ума? Это же так просто, Господи, сел и написал, и пошел гулять или вино пить. Даже когда не пишется, и душа сочится чем-то вязким, и кажется, что тебя душат… Все равно – сел и написал. Или пошел гулять, или вина выпил – все равно, потом сел и написал. А если забыл рифму – придет другая…”

По каким тарифам оценивать гению свою работу? Если гениальность – норма… И что делать нормировщику-Сальери, если строчки, за любую из которых он заложил бы душу, отдал и коня, и кинжал, этот темноликий Моцарт роняет не замечая? И не подбирает, не нагибается, уронив…

Гений существует вне зависимости от того, признает его толпа таковым или нет. Он просто больше страдает, если не признает. Это от Бога, гениальность. Это как Бог – он ведь тоже существует вне зависимости от людских представлений о Нем. Не надо говорить, что я грешу, принижая понятие Бога до уровня Человека. Я возвращаю человеку потерянное, забытое, заложенное, пропитое, проданное, растоптанное, распятое, размененное, вывалянное в грязи и оплеванное его первоначальное значение и достоинство. Если уж человек – по Образу и Подобию…

С гением жить нельзя. С ним можно только сосуществовать – он все равно живет внутри своей гениальности, как в скорлупе, и лишь иногда дарит окружающих своим вниманием. Цой был одинок? Это тоже норма жизни, он все равно не мог сойтись с людьми больше, чем сходился, при всем желании он не мог им подарить этот тревожный мир, где и рождались стихи – туда вход по именным билетам… Это мир звуков, разрозненных строчек, вроде бы не связанных между собой понятий и явлений, иногда – ослепительных молний, чаще – промозглого, тусклого дождя, сквозь который вырисовываются лица и фигуры, и кажется, что все кругом плачут, лица мокры, но ведь это просто дождь…

Цой умер. Спал он за рулем или не спал, я не знаю и не хочу знать, слишком уж мы все патологоанатомы, нам всем интересно, а что там, да как, да сколько раз. Он умер – и стал свободен окончательно.

Издаются какие-то книжечки на потребу толпе. Юркие прихлебатели – газетчики, знакомые, незнакомые – все спешат урвать кусок и примазаться, притереться потным своим животом, и девочки, разинув рты, смотрят на них, а они, пощипывая девочек, цедят: “Помню, мы с Цоем…”

Рок-н-ролл мертв. Уцелевшие пропойные экс-божества, потряхивая поредевшими гривами, что-то гундосят со сцены, горстка уцелевших поклонников визжит, и кажется божествам, что их по-прежнему любят и знают все. А поезд между тем ушел, и в кармане – пыль и табачные крошки, и душа работает на портвейне, как на самом дешевом, поганом бензине, и стучат клапана, и трубы покрылись странным нездоровым налетом…

Цой думал, что он – рок-певец. Они, еще уцелевшие, его постаревшие однополчане знают, что это не так. Не совсем так. Он был просто Поэт, со смятой душой, сторонящийся окружающих, подсознательно ожидающий от них чего-нибудь еще. Он мог бы в жизни не брать в руки гитару – голоса у него просто не было. Все равно строчки истекали из него и оставались жить. Знаете, идет босой человек по дороге, ноги изранены, и кровь сочится в пыль, и скатывается в шарики. И по этим следам человека всегда найдут пущенные вослед собаки.

Игорь ВОЕВОДИН,

ведущий программы “Времечко”.


Игорь Воеводин

Писатель, публицист, телеведущий. Служил в армии, учился на факультете журналистики МГУ (Международное отделение). Владеет французским, шведским и болгарским языками. В СМИ как профессиональный журналист работает с 1986 года. Фотограф, автор персональных выставок и публикаций в отечественных и международных глянцевых журналах. Путешественник, обошел и объехал всю Россию. Дважды прошел Северным морским путем. Ведёт авторскую программу «Озорной гуляка» на РСН .

Оставьте комментарий

Также в этом номере:

“ЗАМОК ИЗ ДОЖДЯ” В АМЕРИКЕ
АЛИБАСОВ СКАЗАЛ: “НА-НА” – ЭТО КОНЦЕПТУАЛЬНОСТЬ!
АНДРЕЙ ЧЕСНОКОВ. Хит-парад
Андрей Вадимович МАКАРЕВИЧ. Стихи
СОСО ПАВЛИАШВИЛИ. Читалка
ВАЛЕРИЙ ЮРИН. Меню
ФИЛИПП КИРКОРОВ. Читалка
ВАЛЕРИЙ СЮТКИН. Меню
БАРИ АЛИБАСОВ. Читалка
ИРИНА ПОНАРОВСКАЯ. Меню
ЛАЙМА ВАЙКУЛЕ. Читалка
ВЯЧЕСЛАВ МАЛЕЖИК. Меню
АЛЕКСАНДР ХВАН. Хит-парад
СЕРГЕЙ ЛЕМОХ. Меню
“ШАНСОНЬЕТКА” В “РОССИИ”
ЕВГЕНИЙ МАТВЕЕВ. Хит-парад
АРКАДИЙ УКУПНИК. Менюшка
Декамерон-16
ЛЕОНИД ПАРФЕНОВ. Хит-парад
ДМИТРИЙ МАЛИКОВ. Менюшка
ФИЛИПП КИРКОРОВ. Менюшка
ЭММАНУИЛ ВИТОРГАН. Хит-парад
ИГОРЬ КРУТОЙ. Менюшка
“YAKI-DA”: ШВЕДСКАЯ ОБЛОМОВЩИНА
МИХАИЛ МУРОМОВ. Менюшка
В “ХИТ-КОНВЕЙЕРЕ” МЕНЯЮТ ГАЙКИ В ГОЛОВНОМ МЕХАНИЗМЕ
ИРИНА ОТИЕВА. Меню
“СЕРЕБРЯНЫЙ ДОЖДЬ”: МЫ ВАМ НАМУРЛЫЧИМ ХОРОШИЕ НОВОСТИ
ЗНАКОМЬТЕСЬ: АЛЕКСАНДРА
НУ И ХУЛИО!
“СТАРКО” ТРЕТИЙ РАЗ В ГЕРМАНИИ
НАТАША КОРОЛЕВА: Я “КОНФЕТТИ” ВСЕХ ВАС ОБСЫПЛЮ!
НА “ГОЛОСЕ АЗИИ” ПУГАЧЕВА ВЫСТУПИТ ВМЕСТЕ С КУТУНЬО
КОБРОЙ БЫТЬ ХОРОШО. НО ЛУЧШЕ БЫТЬ ЛЕТАЮЩИМ ОБЪЕКТОМ


««« »»»